Кассандра Клэр – Золотая цепь (страница 67)

А потом она отпустила его руку и сделала шаг назад, и ему показалось, что он проснулся.

Он содрогнулся от ужаса и отвращения и попятился прочь, спотыкаясь о собственные ноги. В ее взгляде не было ничего девического, робкого, ничего от той скромной, застенчивой Грейс, которую он впервые увидел на балу. Глаза ее приобрели стальной цвет.

– Ты… – начал он и смолк. Он не смог заставить себя продолжать: «Ты заставила меня это сделать». Это было смехотворно, эти слова означали нелепое отрицание личной ответственности за неслыханный, возмутительный, нелепый поступок.

Когда Грейс заговорила, голос ее был лишен всякого выражения. Губы, которые Мэтью только что целовал, стали алыми; глядя на девушку, он почувствовал, что его сейчас стошнит.

– Если вы станете у меня на пути, если вы хоть как-нибудь попытаетесь помешать моему браку с Чарльзом, я скажу Джеймсу, что вы целовали меня. И вашему брату тоже.

– Они и без того знают, что я ужасный человек, – фыркнул он, напрасно попытавшись изобразить легкомыслие и безразличие.

– Ах, Мэтью, – холодно бросила она, отворачиваясь. – Вижу, вы никогда не встречали по-настоящему ужасных людей.

13. Голубая смерть

Двадцать мостов на Темзе стоят, Двадцать мостов реке говорят: «Древняя Темза, мы так молоды, Скажи нам, что с юности видела ты».

Джеймс сидел на парапете одной из опор моста Блэкфрайарс, свесив вниз ноги. Под ним катились темно-зеленые воды Темзы. Небольшие весельные лодочки и лихтеры сновали бок о бок с речными баржами, над которыми хлопали характерные красно-коричневые паруса. Паруса напоминали Джеймсу кровавые пятна, расплывавшиеся на сизом небе. Люди в плоских кепи, обдаваемые брызгами речной воды, что-то кричали друг другу.

На севере в последних лучах солнца ослепительно сверкал купол собора Святого Павла, выделявшийся на фоне грозовых туч; на противоположной стороне реки чернел силуэт электростанции Бэнксайд, из высокой трубы валил густой дым.

Мерное шлепанье воды о гранитные опоры моста было знакомо Джеймсу так же хорошо, как детские колыбельные. Мост Блэкфрайарс занимал особое место в истории его семьи; он фигурировал во многих рассказах, слышанных от родителей. Обычно, посидев какое-то время на этом мосту, он успокаивался. Река несла свои воды мимо, не обращая внимания на неприятности и тревоги смертных людей, которые пересекали ее по мосту или плыли по ней в лодках. Они не могли оставить после себя след на этой реке, а их тревоги не оставляли никакого следа в истории человечества.

Но сейчас ни городской пейзаж, ни философские мысли не могли утешить Джеймса. Ему казалось, что еще немного, и он задохнется. Он ощущал физическую боль, как будто кто-то воткнул ему между ребер несколько стальных прутьев, и они вошли в его сердце…

– Джеймс?

Услышав свое имя, он поднял голову. К нему направлялся Мэтью в расстегнутом пальто. Шляпы на нем не было; ветерок, задувавший с реки и приносивший запахи угольной пыли, дыма и соли, развевал спутанные светлые волосы.

– Я искал тебя по всему Сити, – проворчал Мэтью, усаживаясь на гранитный парапет рядом с Джеймсом. Джеймсу захотелось сказать, чтобы он был осторожнее. Падать было высоко, а руки у Мэтью слегка дрожали.

– Расскажи мне, что случилось.

Джеймс не мог объяснить, что с ним происходит, откуда взялось головокружение, чувство удушья. Он вспомнил слова отца насчет того, что любовь – это боль, но сейчас он испытывал не просто душевную боль. Джеймсу казалось, что ему не хватает кислорода, он жадно хватал ртом воздух, пытался набрать его в легкие, но почему-то не получалось. Он не мог найти нужных слов, не мог вообще ничего сделать – просто наклонился к Мэтью и положил голову ему на плечо.

– Джейми, Джейми, – прошептал Мэтью, положил руку другу на спину, между лопаток, с силой прижал его к себе. – Не надо.

Джеймс уткнулся лицом в твидовое пальто Мэтью. Пальто пахло бренди и одеколоном фирмы «Пенхалигонс», который Мэтью таскал у Чарльза. Джеймс сидел в неловкой, неудобной позе – вцепился другу в рубашку и прислонился щекой к его плечу, – но в утешении, полученном от парабатая, было нечто особенное; никто иной не мог дать Сумеречному охотнику такое ощущение, ни мать, ни сестра, ни отец, ни возлюбленная. Это превосходило обычные человеческие чувства, в этом было что-то сверхъестественное.

Люди зачастую относились к Мэтью с пренебрежением – из-за его страсти к модной одежде, из-за его легкомысленных шуточек, из-за того, что он ничего не воспринимал всерьез. Они считали, что он быстро сломается, сдастся при первых же трудностях. Но Джеймс знал, что это не так. Сейчас он поддерживал Джеймса, как всегда – и, как обычно, делал вид, будто ему это ничего не стоит, будто в этом нет ничего особенного.

– На такой случай есть много пустых слов, – тихо заговорил он, когда Джеймс поднял голову и отстранился. – Пусть лучше это произойдет сейчас, а не потом, лучше любить и потерять любимого человека, нежели никогда не познать любовь, и все такое прочее. Но это все чушь, правда?

– Наверное, – пробормотал Джеймс. Он вдруг заметил, что у него дрожат руки, и это напомнило ему о чем-то. Он никак не мог вспомнить, о чем. Он не мог сосредоточиться, мысли разбегались в стороны, как мыши, заметившие приближение кошки. – Я до сих пор представлял свое будущее определенным образом. Сегодня я понял, что все будет совершенно иначе.

Мэтью состроил гримасу, из тех, что родители часто находят милыми и забавными. Джеймсу казалось, что он с такой рожицей похож на Оскара.

– Поверь мне, я знаю, каково тебе сейчас, – сказал Мэтью.

Джеймса несколько удивили эти слова. Ему не раз доводилось заставать друга в компрометирующем положении с девушками и молодыми людьми, но он никогда не думал, что Мэтью отдаст кому-нибудь из мимолетных возлюбленных свое сердце.

Конечно, была еще Люси. Но Джеймс подозревал, что Мэтью ее тоже не любит по-настоящему, что детская влюбленность уже прошла. Джеймс чувствовал, что недавно, в какой-то период жизни, Мэтью утратил веру в прежние ценности. О, конечно, он без труда мог сохранить веру в Люси, но вера в подругу детства не равна любви.

Джеймс сунул руку за пазуху Мэтью. Тот проворчал что-то, но не сопротивлялся, пока Джеймс расстегивал внутренний карман и вытаскивал серебряную флягу своего парабатая.

– Ты уверен? – спросил Мэтью. – В последний раз, когда тебе показалось, что сердце твое разбито, ты выстрелил из пистолета в люстру, а потом едва не утопился в Серпентайне.

– Я не хотел топиться, это вышло случайно, – напомнил Джеймс. – А кроме того, меня спас Магнус Бейн.

– Только не начинай, – пробурчал Мэтью, когда Джеймс отвинтил крышку фляги. – Ты же знаешь, как меня злит эта история. Магнус Бейн – мой идол, у тебя был только один шанс произвести на него хорошее впечатление, и ты опозорил нас всех.

– Я совершенно уверен в том, что никогда тебе ничего о нем не говорил, – возразил Джеймс и поднес флягу к губам. Сделав глоток, он поперхнулся. Во фляге оказалась «голубая смерть» – самый дешевый, гадкий джин. Пойло обожгло Джеймсу горло и желудок. Он закашлялся и протянул флягу обратно другу.

– Тем хуже, – с укоризной произнес Мэтью. – «Острей зубов змеиных неблагодарность парабатая»[32].

– Тебе прекрасно известно, что у Шекспира было сказано не так, – усмехнулся Джеймс. – Кстати, хорошо, что Бейн тогда оказался поблизости, – добавил он. – Я был совсем плох, почти ничего не помню. Помню только, что это произошло из-за Грейс – она тогда написала мне, что мы должны расстаться, полностью прекратить поддерживать отношения друг с другом. Я не мог понять, в чем дело. Ушел из дому, двинул сам не знаю куда, хотелось только одного, напиться и забыться… – Он смолк и покачал головой. – А на следующий день я получил от нее письмо с извинениями. Она писала, что просто испугалась. Теперь я думаю: может быть, было бы лучше, если бы наши отношения оборвались тогда?

– Нам не дано выбирать, когда именно в своей жизни испытывать боль, – вздохнул Мэтью. – Боль приходит тогда, когда приходит, и человеку остается только утешать себя мыслями о том, что ничто не вечно, даже когда он не в состоянии представить дня без боли и уже не верит в исцеление. Горе и боль проходят. Человечество стремится к свету, а не к тьме.

Черный дым от труб затянул лондонское небо. На фоне грозовых туч лицо Мэтью казалось совсем бледным; в последних лучах солнца блестела яркая ткань жилета и золотые волосы.

– Друг мой, – произнес Джеймс, – я знаю, что Грейс тебе никогда не нравилась.

Мэтью в очередной раз вздохнул.

– То, что я думаю о ней, не имеет никакого значения. Ни сейчас, ни прежде.

– Ты знал, что она меня не любит, – хрипло продолжал Джеймс. Он по-прежнему чувствовал головокружение.

– Нет. Я этого лишь боялся. Это не одно и то же. Но даже тогда мне и в голову не могло прийти, что она способна на такое. Она не будет счастлива с Чарльзом.

– Вчера вечером она попросила меня жениться на ней – бежать с ней и тайно пожениться, – сказал Джеймс. – Я отказался. Сегодня она сообщила, что это было испытание. Как будто она уже заранее знала, что наша любовь умерла, и пыталась доказать это самой себе. – Он судорожно втянул воздух в легкие. – Но я не могу представить себе, как можно любить ее сильнее, чем я любил… и люблю.