Кассандра Клэр – Терновая цепь (страница 80)

Внезапно атмосфера сгустилась, совсем как там, на улице, где собиралась зимняя гроза. Алистер положил ладонь на грудь Томаса. Взмахнул длинными ресницами, опустил голову, чтобы скрыть выражение лица, но его рука скользнула вниз по плоскому животу юноши, а большой палец описывал круги, отчего Томасу показалось, что он весь горит.

– Прямо здесь? – прошептал Алистер, просунув пальцы за пояс Томаса. – Прямо сейчас?

– Я бы поцеловал тебя прямо здесь, – хрипло выговорил Томас. – Я бы поцеловал тебя перед всеми этими людьми. Я не стыжусь своих чувств к тебе. Мне кажется, это ты сомневаешься в себе.

Алистер поднял голову, и Томас увидел, что тот прятал: взгляд, полный жгучего желания.

– Я хочу этого, – сказал он.

Томас собрался наклониться вперед, прижаться губами к губам Алистера и, несмотря на свое смелое высказывание о поцелуе на глазах у всего Анклава, предложить пойти куда-нибудь, куда угодно, где они могли бы остаться наедине… но в этот миг раздался душераздирающий вопль. Вопль человека, испытывающего нестерпимую боль.

Алистер резко выпрямился. Томас отшатнулся. Сердце колотилось о грудную клетку. Он знал этот голос. Это кричала его тетя Сесили.

Джеймс остановился в коридоре. В ушах шумело. Он не собирался следить за Корделией и Мэтью, подслушивать их разговор; он пошел в комнату отдыха, чтобы раздобыть сигару для Анны, но, приоткрыв дверь, услышал голоса. Мэтью говорил страстно, настойчиво; Корделия явно была расстроена. Он знал, что должен повернуться и уйти, но что-то мешало ему. Он почти решился это сделать, когда Корделия произнесла: «Я не могу и никогда не буду любить тебя так, как ты желаешь, Мэт. Не смогу дать тебе любовь, которой ты достоин. Я не знаю, как будут складываться дальше мои отношения с Джеймсом. У меня нет никакого плана, я не приняла решения. Но я знаю одно. Я знаю, что не должна давать тебе ложную надежду».

Он должен был обрадоваться, услышав эти слова. Но ему показалось, что в его сердце вонзился шип: он чувствовал боль Мэтью, он задыхался от нее. Джеймс не стал дожидаться ответа. Слушать это все спокойно он не мог.

Он машинально побрел обратно в бальный зал, не замечая окружающих; когда отец попытался привлечь его внимание, сделал вид, что не слышит. Спрятавшись в нише, он невидящим взглядом уставился на рождественское «дерево». Он чувствовал, как сдавило грудь от волнения. «Я не знаю, как будут складываться дальше мои отношения с Джеймсом», – сказала она. Может быть, они оба ее потеряют, он и Мэтью. Может, так будет даже лучше; они смогут вместе пережить это несчастье, помочь друг другу. Но тоненький предательский голосок снова и снова напоминал ему о том, что Корделия пока не собирается разводиться, что она не отказалась от него окончательно. И этого было достаточно, чтобы в его душе ожила надежда, смешанная с чувством вины и каким-то другим, темным чувством, которое угнетало его, мешало ему дышать.

Перед глазами у него мелькали танцующие джентльмены в черных фраках и дамы в разноцветных платьях, звучала веселая музыка, но он ничего не видел: из углов наступали тени. Сейчас должно было произойти нечто ужасное, должно было совершиться зло; он физически ощущал его приближение.

Нет, это не тревога и не печаль, вдруг понял Джеймс. Это опасность, она совсем рядом. А потом он услышал вопль.

Люси знала, что ей следует немедленно подойти к Джессу, увести его куда-нибудь в укромный угол и передать слова Малкольма, но у нее не хватило на это духу.

Он был так доволен собой и увлечен своим первым балом, на котором присутствовал не как призрак. Взгляды девиц, полные восхищения, смущали его, но Люси улыбалась. Она гордилась Джессом – тем, как он держал себя, как говорил с новыми знакомыми и слушал их слова; девушка не смогла заставить себя испортить ему вечер.

Однажды Люси прочла в книге, посвященной хорошим манерам, что, представляя гостей друг другу, следует добавить какую-нибудь небольшую деталь о жизни одного из них, чтобы дать незнакомым людям тему для разговора. И поэтому она произнесла, обращаясь к Иде Роузвэйн: «Джереми Блэкторн коллекционирует старинные молочники в форме коровы». Пирсу она сообщила, что Джереми – астроном-любитель, а Таунсендам сказала, что он провел четырнадцать дней в корзине воздушного шара. Джесс довольно спокойно отнесся ко всем этим выдумкам и даже дополнял их красочными подробностями: Люси едва не поперхнулась, когда он сообщил Таунсендам, что во время полета на воздушном шаре питался только рыбой, которую приносили ему ручные альбатросы.

В конце концов, когда поток прибывающих гостей иссяк, а танцы были в разгаре, Люси слегка сжала руку Джесса (оба были в перчатках, так что это не могло считаться настоящим прикосновением) и прошептала:

– Осталось познакомиться всего с несколькими гостями. Ты готов к общению с Инквизитором и его супругой? Рано или поздно тебе придется с ними встретиться.

Он взглянул ей в лицо.

– Кстати, об инквизиции, – заговорил он, слегка усмехаясь, – я заметил, что ты так и не передала мне содержание своей беседы с Малкольмом в Святилище.

– Ты слишком наблюдателен, это тебя до добра не доведет.

– Если ты предпочитаешь обсудить это потом, мы можем потанцевать…

Она прикусила губу, потом тихо сказала:

– Нет. Идем со мной. Нам надо поговорить.

Люси быстро огляделась, чтобы посмотреть, не наблюдает ли за ними кто-нибудь. К счастью, все были заняты разговорами. Она повела Джесса к застекленной двери, которая выходила на длинный каменный балкон, тянувшийся вдоль стены здания. Люси выскользнула из зала и прикрыла за собой дверь.

Снег на балконе не убирали: слуги не ожидали, что кто-либо из гостей вздумает выходить на улицу в середине зимы. Сквозь тонкие подошвы бальных туфелек девушка почувствовала холод. Внизу лежал Лондон, скованный морозом, вдалеке лениво текла Темза, и в воздухе висел запах дыма. Заснеженные крыши домов напоминали альпийский хребет с шапками ледников.

– А мы не можем просто приятно провести время, хотя бы один вечер? – вздохнула Люси, рассеянно глядя на город. Каменные перила были холодными, как лед. – Что, если я откажусь говорить о Малкольме?

– Люси, – произнес Джесс. Он подошел к ней и тоже облокотился о перила; его щеки уже раскраснелись от зимнего ветра. Она знала, что ему это нравится, нравятся жара и холод, но сейчас ей показалось, что он не обращает внимания на погоду. – Что бы это ни было, ты должна мне сказать. Я не привык к живому, бьющемуся сердцу; я забыл, как это бывает, когда оно начинает колотиться от волнения. Я не выдержу такого напряжения.

– Я не хотела тебя пугать, – пробормотала Люси. – Только… Джесс… мне нельзя прикасаться к тебе. И тебе нельзя трогать меня.

Она в нескольких предложениях изложила ему суть разговора с Малкольмом. Когда она замолчала, Джесс положил ладонь на холодный камень и произнес:

– Так долго после нашего знакомства, почти полгода, ты была единственным человеком, к которому я мог прикоснуться. А теперь я жив, и ты – единственный человек, к которому прикасаться запрещено. – Он посмотрел на безоблачное небо и звезды, сверкавшие в вышине. – Теперь мне кажется, что не стоило и возвращаться к живым.

– Не говори так, – прошептала Люси. – Жить – это прекрасно, и у тебя превосходно получается, и Малкольм обязательно найдет какой-нибудь выход. Или мы с тобой найдем. Мы справлялись и с более серьезными проблемами.

Джесс насмешливо смотрел на нее.

– Превосходно получается быть живым? Это комплимент. – Он сделал движение, собираясь коснуться ее щеки, но быстро отдернул руку и помрачнел. – Мне не нравится мысль о том, что, воскресив меня, ты стала ближе к Велиалу и теперь ему проще добраться до тебя.

– Я вернула тебя в этот мир, – возразила Люси. – Я не спрашивала, желаешь ли ты этого. Я приказала тебе. Так что ответственность лежит на мне.

Но она видела, что это не утешило его; взгляд юноши сделался отсутствующим, он словно замкнулся в себе. Это был взгляд человека, который привык к одиночеству, привык сам решать свои проблемы, потому что его много лет не видели и не слышали.

– Джесс, – произнесла она, – Тень Велиала всегда висела надо мной и моим братом. А ты говоришь так, словно это ты навлек на нас беду. За последний год стало ясно, что он с самого начала отводил нам определенную роль. Какова бы ни была его цель, его потомки – это часть замысла.

– Ты хочешь сказать, что единственный выход – покончить с Велиалом. Несмотря на то, что, как говорят, его нельзя убить.

– Но еще говорят, что его может убить Кортана. – Люси подумала о Корделии, и ей стало больно, одиноко и тоскливо. – Мы должны в это верить.

Джесс обернулся к ней. Он выглядел как само Рождество: темно-зеленые глаза, белая, как снег, кожа, угольно-черные волосы.

– Что же нам теперь делать?

– Мы подумаем об этом завтра, – мягко произнесла Люси, – а сегодня забудь обо всех печалях. Сегодня у нас рождественский бал, ты жив, и я намерена потанцевать с тобой… так, как это возможно. – Она протянула к нему руки. – Иди сюда. Я покажу тебе.

Она шагнула к нему и остановилась совсем рядом; они не касались друг друга, но она могла чувствовать его тепло. Она подняла руку, и он повторил ее движение, но их ладони разделял дюйм морозного воздуха. Другой рукой он обвил ее талию, стараясь не дотрагиваться до платья.