Кассандра Клэр – Терновая цепь (страница 8)

Последние несколько дней Томас все же подумывал над тем, чтобы рассказать Кристоферу о своих чувствах, но не стал этого делать. Он знал, что Кристофер его поймет, однако он бы поставил друга в очень неловкое положение, если бы тот узнал, что именно Джеймс и Мэтью недолюбливали – нет, даже ненавидели – Алистера.

И потом, был еще Чарльз. Он был первой большой любовью Алистера, но та история кончилась плохо. Чарльза ранил Велиал, и хотя он сейчас выздоравливал, Алистер, видимо, считал, что он обязан поддерживать бывшего возлюбленного и ухаживать за ним. С точки зрения общепринятой морали, Томас мог его понять, но его воображение терзали мучительные картины: вот Алистер вытирает лоб мечущемуся в лихорадке Чарльзу, вот кормит его виноградом. Было так легко представить себе, как Чарльз гладит Алистера по щеке, шепчет слова благодарности, глядя в прекрасные темные глаза, обрамленные длинными густыми ресницами…

Услышав шаги Кристофера, спускавшегося по лестнице, Томас чуть не свалился со стула. К счастью, Кристофер, чьи мысли были заняты другим, не заметил душевного волнения друга и сразу же направился к лабораторному столу.

– Ну, хорошо, – заговорил он, взяв стило. – Попробуем еще раз, ладно?

– Отправим сообщение? – спросил Томас. Они с Кристофером уже «отправили» несколько дюжин сообщений, некоторые растворились в воздухе или улетели в дымовую трубу, и ни одно до сих пор не добралось до адресата.

– Именно, – произнес Кит, протягивая помощнику листок бумаги и карандаш. – Пока я проверяю вот этот реагент, напиши здесь что-нибудь. Все, что придет в голову, какую-нибудь ерунду.

Томас подвинулся к столу и уставился на чистый лист. Так прошла минута, а потом он схватил карандаш и начал строчить:

Дорогой Алистер, почему ты такой безмозглый, неужели ты нарочно стараешься разозлить меня своим поведением? Почему я все время думаю о тебе? Почему мысли о тебе не покидают меня ни на миг: я вижу твое лицо, когда просыпаюсь, и когда засыпаю, и когда я чищу зубы, и вот прямо сейчас? Зачем ты поцеловал меня в Святилище, если ты не хочешь быть со мной? Ты считаешь, никто не должен об этом знать? В этом причина? Это так раздражает.

– Ну что, готов? – спросил Кристофер. Томас вздрогнул и быстро сложил записку в четыре раза, чтобы друг не смог прочесть написанное. Протягивая бумажку Кристоферу, он испытал лишь слабый укол вины. Он хотел показать кому-нибудь это письмо, но понимал, что это невозможно. Тем не менее, перенеся мысли на бумагу, он почувствовал себя лучше и уже спокойнее смотрел, как Кристофер чиркает спичкой и подносит ее к странице. Да, будет лучше, если это послание, как и отношения Томаса с Алистером, в итоге ни к чему не приведет и исчезнет бесследно.

Вспоминая страшные истории, слышанные от матери, Грейс Блэкторн ожидала, что в Безмолвном городе ее посадят в каменный мешок, прикуют цепью к стене и, вероятно, подвергнут пыткам. Еще прежде, чем войти на кладбище Хайгейт, где находился вход, она начала думать о том, каково это – когда тебя испытывают Мечом Смерти. Представляла, как она стоит на Говорящих Звездах, как ее судят Безмолвные Братья. Что она почувствует, когда после многих лет лжи ей, поневоле, придется говорить правду? Может быть, это принесет облегчение? Или, наоборот, нестерпимые страдания?

Она решила, что это не имеет значения. Она заслужила страдания.

Но на нее не надели кандалы – вообще ничего подобного не произошло. Два Безмолвных Брата сопровождали ее от дома Джеймса на Керзон-стрит в Безмолвном городе. Как только она переступила его порог – кстати, это действительно было мрачное, темное место, похожее на тюрьму, – ей навстречу вышел Брат Захария, который, судя по всему, намеревался взять ее под свою опеку. Она знала, что это кузен Корделии и что в прежней жизни его звали Джеймсом Карстерсом.

«Должно быть, вы очень устали. – Его голос, звучавший в ее голове, был спокойным, даже, пожалуй, доброжелательным. – Позвольте, я провожу вас в вашу комнату. Происшедшее мы обсудим завтра».

Она была ошеломлена. Мать не раз упоминала при ней имя Брата Захарии и приводила его историю в качестве примера губительного влияния Эрондейлов на расу нефилимов в целом. «У него даже глаза не зашиты, – обвинительным тоном говорила она, не интересуясь, слушает ли ее Грейс. – Любимчикам Лайтвудов и Эрондейлов полагается, видите ли, особое отношение. Это возмутительно!»

Но Брат Захария говорил с ней мягко, благосклонно. Он провел ее по холодным каменным коридорам в небольшую комнату – она воображала, что это будет некая камера пыток, где ей придется спать на голом полу, возможно, в цепях. Да, помещение выглядело отнюдь не роскошным – комнатка без окон с каменными стенами и полом, в которой невозможно было укрыться от посторонних глаз, так как широкая дверь представляла собой частую решетку из адамаса. Но, по сравнению с ее комнатой в Блэкторн-Мэноре, спальня показалась Грейс очень уютной; она обнаружила довольно удобную железную кровать, старый дубовый письменный стол, деревянную полку с книгами (ни одна из книг ее не заинтересовала, но это было уже кое-что). На полках и мебели были беспорядочно, словно в спешке, разложены колдовские огни, и Грейс вспомнила, что Безмолвные Братья не нуждаются в свете для того, чтобы видеть.

Самой неприятной и даже зловещей особенностью жизни в Безмолвном городе было то, что она не могла сказать, день сейчас или ночь. Захария принес ей каминные часы, и это немного помогло, но Грейс по-прежнему не была уверена, что они показывают именно полдень, а не полночь. Потом она сказала себе, что это неважно. Время здесь тянулось медленно, хотя Грейс казалось, что с последнего допроса прошло всего несколько минут.

Допросы у Безмолвных Братьев были очень неприятны. В этом она вынуждена была себе признаться. Нет, Братья не причиняли ей ни боли, ни вреда, не пытали ее, даже не применяли Меч Смерти; они просто расспрашивали: спокойно и настойчиво. И самым болезненным было даже не это. А необходимость говорить правду.

Грейс начинала понимать, что ей известны всего два способа общения с людьми. Первый заключался в том, что она надевала маску, лгала и играла определенную роль, скрываясь за этой маской; так она изображала покорность матери и любовь к Джеймсу. Второй способ состоял в том, чтобы быть честной, но за всю свою жизнь она, пожалуй, была честной только с Джессом. Но даже от него она скрывала те поступки, которых стыдилась. И сейчас Грейс обнаружила, что ей больно говорить, ничего не скрывая.

Больно было стоять перед Братьями и признаваться во всем, что она натворила. «Да, я заставила Джеймса Эрондейла поверить, что он в меня влюблен. Да, я использовала способности, данные мне демоном, чтобы заманить в свои сети Чарльза Фэйрчайлда. Да, я участвовала в заговоре матери, которая намеревалась погубить Эрондейлов и Карстерсов, Лайтвудов и Фэйрчайлдов. Я верила ей, когда она говорила мне, что эти люди – наши враги».

Эти признания лишали ее сил. По ночам, лежа в камере, она закрывала глаза и видела лицо Джеймса в ту минуту, когда он взглянул на нее в последний раз, слышала его голос, выражавший презрение и отвращение. «Я бы вышвырнул тебя на улицу, но это твое „могущество“ опасно, как заряженный револьвер в руках капризного ребенка. Ты не должна больше использовать его».

Если Безмолвные Братья собирались лишить ее «могущества» – а она охотно позволила бы им это, – пока они ничем не выдавали своих намерений. Она чувствовала, что они изучают ее, изучают ее способности своими методами, которых она не понимала.

Ей оставалось утешать себя только мыслями о Джессе. О Джессе, которого Люси наверняка вернула к жизни с помощью Малкольма. Сейчас они должны быть уже в Корнуолле, думала она. Как он себя чувствует, спрашивала она себя. Может быть, возвращение из царства теней, в котором он провел столько лет, оказалось для него невыносимым потрясением? Как ей хотелось бы находиться рядом с ним в этот момент, держать его за руку, помочь ему, как он помогал ей столько раз в страшные минуты ее жизни.

Разумеется, Грейс понимала, что существует вероятность неудачи. Некромантия была очень ненадежным делом. Но его смерть была несправедливой, это было ужасное преступление, причиной которого явилась чудовищная ложь. Она была уверена: если кто-то и имеет право на второй шанс, так это Джесс.

Кроме того, он любил Грейс, словно родную сестру, любил ее и волновался за нее, в то время как всем остальным людям она была безразлична; возможно, размышляла она, никто никогда больше не будет любить ее так, как он. Может быть, нефилимы приговорят ее к смерти за то, что она обладает демоническими силами. Может быть, ей суждено всю оставшуюся жизнь томиться за решеткой в Безмолвном городе. Но когда Грейс разрешала себе надеяться на жизнь и свободу, она не видела для себя иного будущего в этом мире, кроме будущего рядом с Джессом – живым.

Конечно, был еще Кристофер Лайтвуд. Нет, он ее не любил, естественно, – они были едва знакомы. Но ей показалось, что он искренне интересуется ею, ее мыслями, ее мнением, ее чувствами. Если бы ее жизнь сложилась иначе, они могли бы стать друзьями. У нее никогда не было друга. Только Джеймс, который теперь ненавидит ее за то, что она с ним сделала; он знал все. И Люси, которая скоро возненавидит ее по той же причине. Нет, говорила себе Грейс, не стоит себя обманывать и воображать, что Кристофер будет относиться к ней по-другому. Он был другом Джеймса, любил его. И как верный друг того, кому она причинила боль, он станет ее презирать… и будет прав…