Кассандра Клэр – Леди Полночь (страница 94)

И им точно не позволяли руководить Институтами.

Похоже, недостаток любви был еще не худшей из проблем, с которыми предстояло столкнуться сестрам и братьям Блэкторн.

20

Когда-то давно

Столовой Института пользовались редко – все семейство предпочитало обедать на кухне, за исключением тех редких случаев, когда дядюшка Артур все же к ним спускался. На стенах висели привезенные из Англии портреты Блэкторнов в тяжелых рамах, и под каждым было выведено имя. Руперт. Джон. Тристан. Аделаида. Джесси. Татьяна. Они безмолвно взирали на длинный дубовый стол, окруженный резными стульями. Марк сел на стол и огляделся.

– Мне они нравятся, – сказал он. – Портреты. И всегда нравились.

– Тебе они кажутся дружелюбными?

Эмма стояла возле приоткрытой двери и выглядывала в коридор, где Джулиан разговаривал с братьями и сестрами.

Ливви сжимала в руке саблю и готова была рвать и метать. Тай тихо стоял рядом с ней, спутывая и распутывая свою проволоку.

– Тавви играет наверху, – сказала Друзилла. Она была в пижаме, ее волосы растрепались. – Надеюсь, он скоро заснет. Обычно у него получается заснуть даже среди войны. То есть…

– Войны не было, – заверил ее Джулиан. – Пришлось нелегко, но Малкольм появился вовремя.

– Джулиан позвал Малкольма? – спросила Эмма, снова повернувшись к Марку. – Несмотря на то, что ты здесь, а Малкольм об этом не знал?

– У него не было выбора, – ответил Марк, и Эмма поразилась, насколько по-человечески это прозвучало. Он и выглядел совсем как человек – сейчас, когда спокойно сидел на столе в джинсах и толстовке. – Институт окружили три сотни Слуг, а Конклав мы призвать не могли.

– Он мог бы попросить тебя спрятаться, – заметила Эмма. Она сняла с себя заляпанную кровью и грязью куртку и повесила ее на стул.

– Он и попросил, – кивнул Марк. – Но я отказался.

– Что? Но почему?

Марк лишь молча посмотрел на нее.

– У тебя кровь на руке, – сказал он после паузы.

Эмма опустила глаза: костяшки и правда были рассечены.

– Пустяки.

Марк взял ее руку и внимательно осмотрел порез.

– Я могу нанести тебе руну ираци, – предложил он. – Хоть мне и не хочется, чтобы руны касались моей кожи, наносить их другим я могу.

Эмма отняла руку.

– Не волнуйся об этом, – сказала она и снова выглянула в коридор.

– Но как быть в следующий раз? – спросил Тай. – Нам придется обратиться в Конклав. Сами мы не справимся, а Малкольма может не оказаться рядом.

– Конклаву знать об этом нельзя, – возразил Джулиан.

– Джулс, – сказала Ливви, – мы все понимаем, но неужели нет способа… Конклав все поймет насчет Марка, он ведь наш брат…

– Я разберусь с этим, – ответил Джулс.

– А что, если они вернутся? – испуганно спросила Дрю.

– Ты мне доверяешь? – мягко спросил Джулиан. Дрю кивнула. – Тогда не переживай об этом. Они не вернутся.

Эмма вздохнула. Джулиан отправил братьев и сестер наверх и проводил их взглядом, а затем пошел к столовой. Эмма едва успела отпрянуть от двери и сесть на один из стульев, когда он переступил порог.

Под потолком висела люстра с колдовским огнем, заливавшая комнату невыносимо ярким светом. Джулиан закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Он был бледен, его сине-зеленые глаза сверкали. Когда он поднял руку, чтобы убрать волосы со лба, Эмма заметила, что его пальцы в крови – он снова сгрыз себе ногти под корень.

Под корень. Так однажды сказала Диана, которая заметила, как Джулиан неистово грызет пальцы, наблюдая за упражнениями Тая и Ливви. «Если он и дальше будет под корень сгрызать себе ногти, ему не научиться держать меч», – сказала она тогда, и Эмма запомнила это выражение и посмотрела его в словаре.

Под корень, напр. рубить: уничтожать, изживать, искоренять, ликвидировать.

С тех пор Эмме всякий раз казалось, что так Джулиан пытается изжить все проблемы, чтобы от них не осталось и следа. Она знала, что он грызет ногти, когда его что-то печалит или беспокоит: когда Тай расстроен, когда дядюшка Артур встречается с представителями Конклава, когда звонит Хелен и он говорит ей, что все хорошо, что им с Алиной не стоит волноваться, что он понимает, почему они не могут вернуться с острова Врангеля.

Вот и сейчас он их грыз.

– Джулиан, – сказала Эмма, – тебе не обязательно это делать, если ты не хочешь. Ты не обязан нам ничего рассказывать…

– Вообще-то обязан, – признался он. – Я все расскажу – и прошу, не перебивайте меня. Я отвечу на все ваши вопросы, когда закончу. Хорошо?

Марк и Эмма кивнули.

– После Темной войны нам позволили вернуться сюда, домой, только благодаря дядюшке Артуру, – сказал он. – Нам разрешили остаться вместе только потому, что у нас был опекун. Опекун, который был нашим родственником, не слишком старым и не слишком молодым, человек, готовый заботиться о шестерых детях и следить, чтобы они получили образование и все необходимые навыки. Никто другой не готов был пойти на это, за исключением Хелен, но ее изгнали…

– А меня не было рядом, – горько заметил Марк.

– Это не твоя вина… – Джулиан остановился, глубоко вздохнул и покачал головой. – Если вы будете перебивать меня, я не справлюсь.

Марк опустил голову.

– Прошу прощения.

– Марк, даже если бы тебя не похитили, ты был слишком юн. Руководить Институтом и опекать детей можно только с восемнадцати лет. – Джулиан взглянул на руки, словно борясь с собой, а затем снова поднял глаза. – Конклав полагал, что дядюшка Артур станет нам поддержкой и опорой. Так думали и мы. Я надеялся на это, когда он приехал сюда и несколько недель после. Может, несколько месяцев. Я точно не помню. Я понимал, что он даже не пытается с нами познакомиться, но твердил себе, что это неважно. Я уверял себя, что нам не нужен опекун, который будет любить нас, достаточно и того, который удержит нас вместе.

Он встретился глазами с Эммой и следующие несколько слов сказал, как будто обращаясь именно к ней.

– Мне казалось, что мы достаточно любим друг друга, чтобы это не имело значения. Может, он и не привязался к нам, но все равно мог стать хорошим хранителем Института. А потом он стал спускаться все реже и реже, письма из других Институтов и звонки Конклава оставались без ответа, и я начал понимать, что с ним что-то не так. Это было вскоре после заключения Холодного мира, город разрывали территориальные споры, вампиры, оборотни и маги пытались захватить то, что некогда принадлежало фэйри. Телефон разрывался от звонков, к нам вечно приходили посетители, все требовали, чтобы мы взяли ситуацию под контроль. Я поднимался в мансарду, приносил Артуру еду и умолял его делать все необходимое, чтобы Конклав оставался в неведении. Ведь я понимал, что случится, если там обо всем узнают. Нас бы лишили опекуна, а с ним и дома. А потом…

Он глубоко вздохнул.

– Они отослали бы Эмму в новую Академию в Идрисе. Ведь они этого давно хотели. А остальных, возможно, отправили бы в Лондон. Тавви был совсем кроха. Они бы отдали его в другую семью. Друзиллу тоже. А Тая… Только представьте, что бы они сделали с Таем! Стоило ему повести себя не так, как положено, его бы перевели в Академию на программу для отстающих. Разлучили бы его с Ливви. Они бы этого не вынесли.

Джулиан порывисто шагнул к портрету Джесси Блэкторна и взглянул в зеленые глаза своего предка.

– И я умолял Артура отвечать Конклаву, делать вид, что он действительно руководит Институтом. У него на столе скапливались письма. Срочные донесения. У нас не было оружия, но он не запрашивал его. У нас заканчивались клинки серафимов. Однажды вечером я поднялся к нему, чтобы спросить… – Его голос дрогнул. – Чтобы спросить, подпишет ли он письма, если их составлю я. Я надеялся, что это поможет, но нашел его на полу с ножом в руке. Он резал себе кожу и говорил, что так прогоняет зло.

Он не отводил глаз от портрета.

– Я перевязал его раны. Но после этого я поговорил с ним и все понял. Мир дядюшки Артура – это не наш мир. Он живет в мире иллюзий, где я – порой Джулиан, а порой Эндрю. Он говорит с людьми, которых нет рядом. Да, бывает, он понимает, кто он и где находится. Но это случается нечасто. Бывают плохие периоды, когда он целыми неделями не узнает никого из нас. А потом наступает просветление и кажется, что он идет на поправку. Но он никогда не поправится.

– Ты хочешь сказать, что он безумен? – уточнил Марк.

«Безумием» такое называли фэйри. Некоторых они даже карали безумием: преступника могли приговорить к лишению рассудка. Сумеречные охотники использовали термин «сумасшествие». Эмма догадывалась, что у простецов имелись и другие слова: у нее сложилось такое впечатление по фильмам и книгам. Казалось, можно было бы подобрать менее жестокое определение для тех, у кого голова работала иначе, чьи мысли вызывали боль и страх. Но Конклав был жесток и беспощаден. Это отражалось в самом девизе, описывавшем Кодекс, по которому они жили. Закон суров, но это Закон.

– Полагаю, Конклав назовет его сумасшедшим, – горько ответил Джулиан. – Как ни странно, ты остаешься Сумеречным охотником, если болезнь терзает твое тело, но перестаешь им быть, когда она изводит разум. Даже в двенадцать лет я понимал, что Конклав заберет у нас Институт, если узнает о состоянии Артура.

Что нашу семью разрушат, что нас разлучат. И я не мог этого допустить.

Он посмотрел на Марка, затем на Эмму. Его глаза горели огнем.