Кассандра Хаос – Стражи Пограничья (страница 7)

– Я не знаю, – пожал плечами фамильяр,– я только памяти могу считывать. Я кивнула, потом снова обратилась к коту:

– Пятнаш, где говоришь дорога? В деревни теперь после твоего преображения боюсь заходить, у меня от них душевная травма, а в городок— вид у меня несуразный, платье грязное да ободранное, и особенно доверия внушать не будет синяк под глазом.

– В той стороне, – кот махнул лапой.– Но я бы лично туда не ходил. Друг мой белоснежный истину глаголил : «Приличному умертвию днем не стоит показываться на глаза людей. Нетолерантные они к измененным смертью».

– Пойду одна. Вы на дорогу не высовывайтесь, топайте вдоль и меня из глаз не теряйте, а то я вас потом сроду не найду. Только доедим остатки, чтоб в руках не тащить, – бросила я своим компаньонам.

Мы с Ляшкой перекусили, при этом прожорливый лягух, заглотивший сразу свое мясо, с такой тоской провожал взглядом каждый кусочек хлеба, что я, тяжело вздохнув, скормила своему фамильяру половину своей доли. Отряхнулась и двинулась в указанном Пятнашкой направлении. Рубаху сверху платья натянула, подол узлом завязала да рукава подвернула. В таком виде в зеркало на себя только и смотреться, чтоб потом ночью подскакивать от ужаса.

Шла и все также ошалевала от ситуации, в которую попала. Ну, Дедушка, ну удружил, старичок патлатый, борода из ваты. Оторвала бы тебе бороденку твою. Повздыхала я повздыхала, но что делать? Тяжело представить себя оказавшейся невесть где в странной компании, но человек – такое создание: привыкает ко всему. Поэтому, Анжела, топай в честно выкуплено-украденной обновке с лягухом волшебным и котом дохлым и радуйся, что жива вообще.

Впереди послышались голоса и скрип. Я аккуратно выглянула из-за кустов. Да, умертвие было право, дорога вот она. Сейчас по ней проезжал длинный обоз телег. Кто-то пешим пристроился рядом. А вон там крыши вдалеке. Городишко неподалеку был.

Только я хотела вылезти и присоединиться к едущим по грунтовой дороге возкам, как послышался топот, и я опять спряталась среди веток. Отряд из человек пяти в очень знакомой форме проскакал мимо меня. Этих ребяток я уже видела не так давно, правда краем правого глаза, когда барахталась в реке, а они резали людей моего приемного деда, а меня стрелами острыми пометить хотели.

Но вроде ускакали. Это те, что на другом бережку на меня зубы точили, или всё-таки другие?

Дождалась еще возки видом получше и, выбравшись, затопала за последним. Сейчас, думаю, с возчиком сравняюсь с другой стороны от подбитого глаза и заведу разговор о продаже цепочки. Ёлки, я же так и не сняла её. Нагнула голову и, не отставая от медленно тащившегося возка, я кое-как сняла наконец украшение. Зажала её в кулаке и только собралась оббежать сбоку и обратиться к возчику, как увидела объявление.

На полотнище, прикрывающем задок, висел плакат, где черным по белому написано было, что разыскивается, дескать, ужасная преступница маркиза Анжи Котен, личный враг короля, и награду за меня давали целых десять золотых. Лет— восемнадцать, красивая, глаза серые, волосы русые, платье синее.

Торг отменялся.

Какая шустрая у короля была рать. Обложили меня качественно. Надо облик срочно менять, а точнее наряд, или к людям не высовываться. В этом синем платье, даже ухондоханном, идентифицировать меня можно было на раз-два. Я нервно сглотнула , оглянулась и тихонько сорвала розыскной листок. Что напрягло больше всего – так это то, что награду за меня сулили что за живую, что за мертвую.

Потом, замедлив шаг, вернулась в лес.

– Чего?—спросили Пятнашка с Ляшкой.

Я, тяжело вздохнув, развернула перед их мордами свою добычу и зачитала.

Ляшка ничего не сказал, только носом хлюпнул, видимо, в предчувствии голодного существования, и даже не отреагировал, что жалостливый Пятнашка потерся о его башку.

Потом обреченно махнул лапкой в глубину леса и попрыгал впереди. За ним, широко шагая и топая, как медведь в огромных ботинках, я. Замыкало процессию умертвие, помахивающее в такт пушистым хвостиком. Куда идем? Шут его знает, гл подальше от дороги.

И пошли мы лесами дремучими, тропинками неизведанными и вышли к хижине деревянной, покосившейся настолько, что даже внутрь страшно было заходить. Мне казалось, ткни ее пальцем, и она сложится как карточный домик. Обошла ее кругом.

Зрелище убогое, надо сказать. Малюсенькая, метра два на два, я бы ее сараем назвала, если бы не окошко с побитыми стеклами и труба, торчащая из полуразрушенной крыши.

Стоим, смотрим на гостеприимно приоткрытую дверь и кавардак внутри имеющийся. Понимаю, что лезть внутрь мне придется. Ляшка с Пятнашкой только могут спеть что-нибудь душевное для поднятия моего настроения.

Дверца скрипнула и покачнулась— заходи, мол, девица. Вздохнула я, рубашку сняла, сложила аккуратненько и осторожно шагнула за порог.

Внутри с трудом умещался топчан, стол и печка. И все это богатство было засыпано каким-то хламом, тряпками.

Поняв, что хижина не собирается разваливаться, Ляшка с Пятнашкой сунулись за мной. Лягух даже многозначительно присвистнул, оценив масштаб работы:

– Кто это такое устроил?

Кот подцепил лапой разрезанный мешок, понюхал зачем-то, потом объявил:

– Сдается мне, что мы на логово разбойников нарвались. Только не было здесь никого как с полгода. Запах выветрился весь.

– Почему думаешь, что разбойников?– поинтересовался Ляшка.

Умертвие показал на поперечную дыру в ткани:

– Вот, смотри. С завязками лихие люди возиться не хотели, резанули и забрали все самое ценное, остальное кинули. Моего хозяина бывшего так обворовали, потому знаю.

Я внимательно осмотрелась. Пятнашка был прав. Я подняла лежащую под ногами тряпку. Ей оказался платок, такой ветхий, что через него все просвечивалось.

Ну что делать? Глаза боятся, а руки делают. Я выгнала питомцев на улицу, чтоб под ногами не путались, стала вытаскивать из дома и раскладывать по отдельным кучкам хлам.

В одну кучку я сгрудила мешки, при этом тщательно их обыскивая. Мои старания не прошли даром, и нам досталась серебряная монетка, видимо, чудом не увиденная лихими людьми.

Несколько мешков, видимо легко развязывающихся, были целыми, и я их, аккуратно сворачивая, складывала в сторону.

Одежды было много мужской: и штаны, и рубахи, но все такое грязное и старое, что я ее сразу относила в кучу на сжигание.

В мешке какого-то запасливого крестьянина я нашла сверточек с розжигательными камнями–угольками. Даже попробовала стукнуть ими друг о дружку около сухой былинки. Она вспыхнула и, сгорев, рассыпалась пеплом.

– Пятнаш, ты теперь на зайцев можешь смело охотиться, – обрадовался Лягух.– Видишь Анжейка огонь может теперь разжечь. Что еще интересного здесь имеется?

И он бочком вполз в хижину.

Из-под поднятого только что мешка россыпью в разные стороны разбежались мыши. Я мышей не боюсь, но какой-то инстинкт из реликтовой зоны мозга заставил меня громко заорать и запрыгнуть на топчан. Рядом со мной примостился Лягух.

– А ты чего тут уселся, иди мышей гоняй! —стала спихивать я фамильяра.—Ты мальчик, а мальчики мышей не боятся.

Тот упирался и орал, что не барское это дело.

– Анжейка, не гневи меня!—причитал, зацепившись лапами за край топчана Лягух.

Но я была неумолима. Корми его, чеши его, еще и от мышей охраняй! Я оторвала визжащего Ляшку и бросила его прямо на кучу тряпья. Лягух колобком скатился прямо к двери, где спокойно наблюдал за этим действом умертвие. Сел Ляшка и уставился в красные глаза нашего собрата по походу в дали дальние.

– Пятнаш, сволочь,– возмущенно обратился к мертвому члену нашей команды Ляшка.– Ты понимаешь, кому обязан посмертием своим? Не ей! Нет, если бы я не отправил её тебя исправлять, лежал бы ты под кустиком землицей присыпанный, поэтому когти выпускай и иди мышей вылавливать.

Пятнаш потянулся и лизнул Лягуха в нос. Тот героически вытерпел надругательство нереализованной нежности и, посторонившись, грозно указал на кучу тряпья.

И пошла у нас охота. Мертвый кот вылавливал мышь, нес ее за хвост, долго при этом извиняясь, и утаскивал глубоко в лес, где и выпускал особь под кустиком. Только через часа два, убедившись, что выловленные мыши не прибежали обратно, я спустилась со своего насеста и продолжила разбор хламья.

В первом же поднятом мешке, в небольшом туеске, нашлась крупа, горсти три, и у оголодавшего и злого на этот несправедливый мир фамильяра аж глаза загорелись от радости.

Потихоньку помаленьку я вытащила из хижины все тряпье, разложила все на кучки: что на выброс, а что послужит, как те же целые мешки да платок с сшитым из разноцветных лоскутков одеялом. Их я выбила как следует палкой и бросила на кусты проветриваться. Нашли мы в самом низу и погрызенный мышами мешок с письмами. Целыми остались несколько конвертов, адресованных некой мадам Брошкиной в Гранец, и еще один только адрес стерся. Потом посмотрю.

Пятнаш отправленный на поиск воды и нашел неподалеку ручеек. Я почистила от золы печь. В погнутое, видавшее виды ведро, найденное мной за печкой, налила воды и стала отмывать вначале стол , потом и пол. Воду пришлось менять несколько раз. Хрюшки это был, а не разбойники.

Посуду в виде кастрюльки с остатками чего-то подгоревшего, закопченного чайника, двух деревянных мисок и трех надтреснутых чашек я долго оттирала песком, слушая вполуха стоны Ляшки , что и так сойдет. “Иди, Анжейка, кашу вари”,– на что был послан мной далеко, за хворостом.