Карпович Ольга – Моя чужая жена (страница 10)
– Что это за мерзость ты наснимал, – начал Дмитрий, медленно, тяжело выговаривая слова. – Эта грязь никакого отношения к искусству не имеет.
– Это «Париж глазами русского», – хорохорился Никита.
«Ведь если узнают, пронюхают, – лихорадочно соображал Дмитрий. – Этот обалдуй, конечно, разболтал все приятелям. Из ВГИКа попрут, это уж как пить дать. «Париж глазами русского»… Может, удастся выдать за антикапиталистическую пропаганду?»
Никита, расценив молчание отца как начало отступления, принялся нападать:
– За эту, как ты говоришь, мерзость и грязь мне первую премию дали. А для тебя, конечно, искусство – это доярок снимать. Трактористов там всяких, передовиков производства… Наши колхозы самые колхозные в мире, так?
– Что ты понимаешь, мальчишка! – взвился Дмитрий Владимирович. – Искусство не должно тыкать носом в дерьмо. В нашей советской стране нет ни проституции, ни гомосексуализма. Или тебе это не известно? И советскому зрителю незачем на это смотреть, ему это неинтересно. Кино должно дарить надежду, радость!
Никита, скривившись в скептической ухмылке, выслушал монолог отца и отвесил ему шутовской поклон – мол, браво, товарищ Редников, благодарим за пламенную речь.
– Ты бы хоть передо мной не выпендривался! Как будто я не знаю, что ты снимаешь все это благолепие, потому что боишься… Потому что верно служишь им! – Никита махнул рукой в сторону висевшей на стене фотографии, где молодому Редникову вручали Сталинскую премию. – Ну да, у меня же «головной убор не в порядке», я не понимаю ничего, не вижу… И это после всего, что они сделали… Мало тебе родителей твоих, мало того, что мать все эти годы – с тех пор как ты шишкой стал, в загранку ездить начал – в большой дом таскали, психичку из нее сделали… А ты все это терпел, глаза на все закрывал. Да еще и хвалебные оды им пел!
– Ты же видел мои последние материалы, – тихо, все еще пытаясь побороть заливающий глаза гнев, начал Дмитрий Владимирович.
– А что материалы… – картинно расхохотался Никита. – Ну снял, да… Поигрался в свободу… Ты же все равно все вырежешь, как только ОНИ прикажут! Для тебя ведь никого дороже нету, чем начальственная задница. Вчера, когда у матери приступ был, ты даже с места не сдвинулся. Разумеется, сверху же пришли, нужно прогнуться как следует, а то за очередной эпос премии не дадут!
Уже не в силах сдерживаться, Дмитрий шагнул к сыну и наотмашь ударил его по щеке. Никита отлетел в сторону, впечатался спиной в буфет – и тяжелая хрустальная пепельница сорвалась и покатилась по полу.
Никита, с трясущимся лицом, закрыв рукой горящую щеку, продолжал выкрикивать, инстинктивно пятясь от наступавшего отца.
– Ты всю жизнь боялся… – Голос его срывался на всхлип. – Отберут! Снимать не дадут! А то еще посадят! Лишь бы успех, лишь бы премии государственные, полные залы… Чтобы студенткам интервью давать – божество в интерьере, ага? А мать – к черту, да? Лес рубят – щепки летят!
Редников, уже не соображая, что делает, сжимая кулаки, надвигался на сына.
– Герой, – свистящим яростным шепотом произнес он. – Всю жизнь все на блюдечке получал… Сам ничего еще не сделал, ничего не добился. Тебе просто не за что пока бояться, понимаешь? Да ты…
Он занес было руку, Никита в испуге дернулся, вжал голову в плечи, закрыл лицо локтем, и Дмитрий Владимирович, словно очнувшись, в бессилии опустил кулак, произнес глухо:
– Пошел вон отсюда! Засранец!
И тут же в комнату ворвалась Тоня, заслонила собой сына, замахала руками, запричитала:
– Не пущу, не дам! Оставь мальчика в покое!
Никита пытался что-то еще выкрикнуть из-за плеча матери, но Дмитрий не стал слушать.
Скрипнула дверь, и в комнату робко заглянула Аля.
– Там машина пришла, – осторожно сообщила она.
Тоня вскинулась, недобро посмотрела на девушку, затем на Дмитрия.
– Поезжай, поезжай, Дмитрий Владимирович! Вот и девушка тебя ждет, нехорошо.
«Теперь и этим еще себя накрутит, – вздохнул Редников. – Сочинит какой-то немыслимый роман со студенткой. И снова все эти рыдания, заламывания рук… «Я тебе всю жизнь, а ты…» Что за черт!»
Он кивнул Тоне и, не глядя на Никиту, вышел вслед за Алей на веранду.
Мосфильмовская машина стояла за воротами. Редников и Аля спустились с крыльца и пошли по вымощенной плитками дорожке. Дмитрий несколько раз глубоко вдохнул, успокаиваясь.
Солнце поднялось уже высоко, и в нагретом воздухе разливался запах цветущих деревьев: сладкий, медовый – липовый и горьковатый, терпкий – рябиновый.
Митя взглянул на молча шагавшую рядом Алю.
«Хоть одно человеческое лицо», – хмуро подумал он, но вдруг невольно улыбнулся и взял девушку под руку. Та чуть вздрогнула, обожгла быстрым взглядом, но руки не отняла. Дмитрий чувствовал, как бьется под пальцами тонкая жилка на ее запястье.
«А красивый получился бы эпизод. – Как всегда, в голове стали прокручиваться будущие кадры. – Пара идет по дорожке, над головами смыкаются рябиновые ветки, а впереди, за резным забором, черная машина. Да, машина непременно. Чтобы добавить щемящей нотки, чувства тревоги…»
– А Антонине Петровне сегодня лучше? – нарушила молчание Аля.
Дмитрий очнулся от своих мыслей и рассеянно кивнул – лучше, да. Аля взглянула на него, как будто не решаясь задать какой-то вопрос, и Дмитрий, опережая ее, сказал:
– Тоня очень хороший человек. У нее дар редкий, сочувствовать умеет, сопереживать. Как никто. Я сразу это понял, при первом знакомстве. Знаете, как это произошло?
Редников начал рассказывать, и Аля, слушая его, словно видела перед собой продолжение вчерашнего фильма, «повести о моем детстве».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.