Каролина Шевцова – Измена. Вторая семья моего мужа (страница 9)
Какой-то симулятор. Ненастоящий писатель, ненастоящий редактор и чай тоже… ненастоящий.
Фомичев ждет, пока я согреюсь, и только потом спрашивает, медленно растягивая слова:
— Почему ты думаешь, что я пересмотрю условия твоего договора?
— Потому что иначе я прекращу свое сотрудничество с твоим издательским домом.
— Даже так? И куда же ты пойдешь?
— Для начала к твоим прямым конкурентам, — честно отвечаю я. Мне нет смысла юлить и Антон это знает. Знает, но не желает мириться с реальностью.
— С нулевым опытом и отсутствием рекомендаций? Римма, детка, твоя фамилия вписана в книги только в качестве второго корректора, а Филипп, когда, наконец, придет в себя, будет отрицать, что ты когда-либо работала с ним.
— Последняя рукопись все еще у меня, Антон.
— Ага, а у меня расписка с конскими штрафами в случае, если Белый задержит книгу хоть на день. Ну, что ты сделаешь? Удалишь ее с компа? У меня есть копия. Откажешься работать? Так Фил нашел отличный Риммозаменитель. Правда, она миленькая? И такая молодая…
Он откидывается на спинку широкого кожаного кресла и берет со стола золотой паркер с гравировкой — подарок от нашей семьи на Новый год. Ручка вращается между пальцев, как лопасти мельницы. Он крутит ею так долго, что меня начинает мутить.
— Наш с Филиппом, — наконец произносит этот гад, — договор действует еще год, сегодня утром я проверил документацию, на случай такого вот разговора. А ты, милая моя, всего лишь дополнение к гению своего мужа. И ради тебя одной я не буду ничего менять.
Говоря это, Антон рассчитывает на какую-то реакцию, но меня не задевают его слова. Я ставлю чашку обратно на столик и произношу ровным, металлическим голосом:
— Скажи, ты ведь в курсе, как выглядела моя работа над романами Белого?
— В общих чертах.
Киваю:
— А как ты отнесешься, если все остальные, помимо нас с тобой, в самых общих чертах узнают, как именно Белый писал свои книги.
— Положительно, — губы Антона расплываются в самодовольной улыбке. — Доказать ты ничего не сможешь, вы супруги, работали часто с одного компьютера, Фил рассказывал. Даже если журналисты заинтересуется твоей истории… при всем уважении, Римусик, жизнь писателя не так увлекательна, как развод какой-нибудь певицы или наркоманский приход сериального актера третьей величины. Толпа погудит и забудет, но даже этого мне хватит, чтобы настругать бабла на вашем скандале еще на пару мультов. Я делец и кое-что смыслю в рекламе. Например, что черный пиар работает куда лучше рекомендаций и хвалебных отзывов.
Несколько секунд мы молча изучаем друг друга. Странно, я знаю Антона пару лет, но впервые заметила, какой же он урод. И судя по кривой ухмылке на круглом как шайба лице, Фомичев тоже не считает меня красавицей. В своей голове он явно рифмует к моему имени пару слов позабористей.
Что ж, я ему помогу. Моя девичья фамилия — Фука.
Римма Фука — та еще сука.
И на правах последней твари, я произношу:
— Спасибо за честность, Антон. И за то, что сэкономил мое время, сразу объяснив, что здесь меня никакие перспективы не ждут.
Фомичев делает вид, что снимает шляпу и низко кланяется над столом. Его длинная грязная челка почти опускается в пустую чашку.
— Всегда рад интересной беседе. Я попрошу, чтобы тебя проводили.
— Не стоит. — Я встаю, беру с кресла сумочку, и медленно, стараясь держать спину прямо, иду к выходу. Только дойдя до двери, поворачиваюсь назад: — Вот только…
— Что «только» — смеется Антон. Он заинтересован, что может сказать загнанная в ловушку зверушка.
— Только ты забыл, что Белый в коме. В очень плохом состоянии. И хоть я желаю долгих лет жизни, мучительной и полной боли, этому мерзавцу, мы оба понимаем, что случись что — единственным наследником его интеллектуальной собственности стану я. На ближайшие пятьдесят лет. А я, как потерявшая разум вдова, не могу гарантировать, что не сделаю глупостей.
Глаза Антона изумленно округляются, и впервые в них появляются живые эмоции. Заинтересованность? Предвкушение? Азарт?
Он потирает руки, как карточный игрок при хорошей раздаче:
— Красиво уделала. Не зря говорят, что с тебя написана Черная княгиня, Римма.
— Разумеется, с меня, — обернувшись, я смотрю в его пока еще довольное лицо. — Ведь я сама ее и написала.
Глава 10
Я впервые вижу свой университет после ремонта. Целый год лучшие архитекторы реконструировали старинное здание, чтобы сохранить его вид снаружи и осовременить внутри. От круглой лекторской в виде амфитеатра пришлось отказаться в пользу небольших обособленных кабинетов. Так практичнее. Зато удалось сберечь кованую лестницу, по которой, согласно легендам, ходил сам Александр первый.
Сначала он, потом, много лет спустя — я. Первая ступенька отзывается знакомой дрожью в ногах. Мне нравится возвращаться туда, где было хорошо когда-то. Я любила учиться, и хоть не блистала на парах, свой красный диплом заработала и даже мечтала остаться преподавать.
Не вышло.
«Звезда моя, не хочу сплетен, что тебя в университет пропихнул я. Это отразится на нашей с тобой семье. Все эти дрязги, пересуды, косые взгляды. Ты у меня нежная роза и просто завянешь в такой атмосфере и потом, ты нужна мне дома. Пока не выйдет третья книга, я не могу тебя отпустить, моя бесценная, моя любимая, красавица моя».
Филипп укутывал меня одеялом из нежных слов, так что я расслабилась, сопрела и потеряла связь с реальность. А теперь приходится просыпаться обратно в этот мир. С болью продирать глаза и как-то жить дальше.
Мимо проходит группа студентов, они что-то обсуждают на молодбежном сленге, который звучит как иностранный язык. Я их не понимаю. Я давно перестала считывать язык молодежи, хотя сама совсем не старая. Ну, сколько мне? Тридцать два? Разве это возраст?
Но чувствую себя так, словно прожила сто лет. И век мой был не самым радостным.
Когда поднимаюсь на четвертый этаж, то уже и дышу как старуха. И в боку колет и в глазах темно. Останавливаюсь, чтобы немного прийти в себя, перед друзьями из прошлого всегда хочется выглядеть такими, какими нас запомнили. Молодыми, звонкими, с мечтой в душе и дерзостью во взгляде.
В общем, нечеловеческими усилиями собираю дерзость по сусекам своего вялого организма и захожу в приемную декана филологического факультета и моего старого приятеля.
— Семен Гордеевич, можно?
Улыбаюсь так, что сама начинаю верить, что эта встреча мне приятна. Семен щурится, а потом узнает во мне свою подружку Римму и радостно вскидывает руки.
— Милая, ты пришла! А я все хотел тебе звонить, такое горе... такое горе!
Семен нелепо суетится, что-то ищет, похлопывая себя по карманам, опускается к нижнему ящику стола, так что мне становится видна его проплешина на затылке. Да, а ведь когда-то он носил кудри и очень гордился своей прической. Но никого из нас не щадит время.
Кажется, помимо волос Савин потерял возможность говорить связно. Он что-то лопочет, заикается, сам себе перебивает, так, что я совсем теряю нить разговора. Но я не тороплю товарища, понимаю, что этим сделаю только хуже. Жду и рассматриваю убранство его комнаты. Ветхий шкаф, заваленный книгами, окно, форточка которого приросла к раме, так давно здесь не проветривали и стол, заставленный фотографиями жены и двух дочек. Отчего-то становится невыносимо больно видеть чужое счастье. Чужую семью, где никто никому не врет.
Чтобы прервать эту пытку, я произношу:
— Сем, я хочу работать.
Глаза Савина округляются, за толстыми стеклами очков они похожи на две плошки.
— Работа? Риммочка, ну это же замечательно! Я всегда был уверен, что ты достойна большего, чем править книги Белого. И куда ты устроилась?
— Пока никуда, но надеюсь, что меня возьмут в наш университет, на ставку Филиппа.
Я вижу, как Семино лицо меняется. Становится вытянутым и приобретает некрасивый серый оттенок. Он явно не ожила такого предложение и думает, как бы отказать, вот только мне очень нужна эта работа!
— Сем, я не подведу, я же защищалась по профилю, еще и столько лет слушала, как Филипп наговаривает лекции. Меня здесь все знают, я не постороннее лицо, даже фамилию в расписании можно не менять, только инициалы. Поверь, вы все выиграете от этой замены.
— Так-то оно так… — Семен раздраженно морщится, будто я ему дала понюхать какую-то тухлятину. Лицо его приобретает непривычный брезгливый вид.
— Хочешь сказать, что вы уже подобрали Белому замену?
Сама не верю в то, что говорю. Университеты, особенно такой старый как наш, славятся своими традициями и ретроградством. Все происходит медленно, все требует обдумываний, обсуждений, совета. Даже если бы мой муж умер, и всем стало ясно, что продолжать работу Белый не сможет, ректор бы еще год утверждал новую кандидатуру. А тут какая-то кома, с возможностью вернуться обратно за кафедру. Никто и не почешется, чтобы что-то менять.
— Сема, если ты хочешь мне отказать, то делай это прямо, пожалуйста.
Тогда мне еще кажется, что я сильная и приму любой ответ. Просто потому что я не жду услышать:
— Римм, вообще-то Филипп Львович у нас не работает.
Хорошо, что я сижу. Плохо, что сижу на табуретке и не могу откинуться на спинку, чтобы дать спазмированным мышцам немного свободы. Вместо этого наоборот, вытягиваюсь ровно, как струна, так что кости хрустят.