Каролина Шевцова – Измена. Вторая семья моего мужа (страница 53)
— Скажите, а что будет, когда читатели потеряют интерес к вашим историям, как это случилось с Филиппом Белым, — выкрикивает какая-то девчонка.
Наверное, фанатка Белого, которая не может пережить уход любимой звезды со сцены. Ведущий хочет отвлечь внимание от девушки, ищет, кому бы передать микрофон, но я машу рукой — не надо. Я сама.
— Да, такое может произойти с каждым. Никто, даже гении, а я не гений, а самая обычная посредственность, не может создавать то, что будет интересно всем и всегда. Сейчас мне повезло, но я понимаю, что ажиотаж вокруг моих книг может уменьшится. Что ж, пока у меня есть хотя бы один читатель, я буду писать.
— Но деньги…
— Очень приятное дополнение к моей работе. Но если издатель решит разорвать со мной контракт, я буду публиковать книги на электронных платформах, благо их сейчас куча, можно выбрать что-то для себя.
Да, этим я намекаю и на самого Белого тоже. Он категорически отказывается уходить из бумаги, мол, электронка не его уровень. На самом деле боится провала, так как конкуренция там еще выше, а для молодых и бойких писателей его авторитет ничего не значит. Затопчут, не оказав должного пиетета гению. Девочка кривится, но садится обратно на место. Следующий вопрос:
— Скажите, о чем вы будете писать, когда пройдет мода на драконов?
— Ой, подросток во мне очень ждет, что все снова полюбят вампиров! Помните, как хорошо нам было в сумеречном городе Форкс?
Снова смех, на этот раз громче и дружнее. Конечно, сагу Сумерки помнят все. Чувствую, как с каждым вопросом атмосфера в зале разряжается, а люди проникаются ко мне симпатией. Микрофон опять гуляет по рядам, пока ведущий не останавливается возле самого верхнего:
— Римма, — от звуков знакомого голоса кожа покрывается мурашками, — а правда, что ваши книги такие успешные, потому что вы пишите их кровью?
Замираю. Приподнимаюсь с места, чтобы разглядеть того, кто это сказал, потому что не может, ну не может быть таких совпадений! Но ничего не вижу, слишком плотные ряды, слишком много людей, а тот… тот один где-то далеко, почти за границами моей реальности!
Под робкие смешки, прошу:
— Встаньте, пожалуйста, чтобы я…
И обмираю. Потому что за этот год изменилось все, и ничего одновременно. Передо мной стоит совсем другой Никита. Взрослый, возмужавший, серьезный. А сердце так же, как и раньше пускается в галоп, разгоняя по венам кровь.
— Ваши романы, — тихо повторяет он, не сводя с меня пронзительных синих глаз, — они такие популярные, потому что вы пишите их кровью девственниц?
И только сейчас я вспоминаю, что это не просто глупая шутка, что это шифр, о которым мы договаривались целую вечность, целую жизнь назад! Господи, что нужно ответить?
А главное, как?! Если я не могу даже рта открыть, а стою и хлопаю ресницами как какая-то экзальтированная дура!
Никита, мой Никита, ты пришел! Не смотря на время, не смотря на расстояние ты пришел ко мне, потому что… о боже… Потому что еще любишь? И знал бы ты, как сильно любим в ответ! Так, что от осознания такого чувства к другому человеку, мне становится страшно. Так, что я поклялась не размениваться ни на что другое, ни с кем не знакомилась, ни на кого не смотрела. Потому что любовь может быть только такой, иначе мне и не надо!
Тишина затягивается. Зрители начинают крутить головами, чтобы найти того, кто задал провокационный вопрос, по залу прокатывается волна недоумения, а Никита… все понимает. Неправильно, неверно, глупо! Взгляд из прозрачно синего тускнеет до цвета мутного стекла. Он горько улыбается, так что уголки его губ опускаются вниз и кивает мне, благодаря.
И прощаясь.
Тяжело ступая, он уходит из зала под шепот остальной части аудитории, пока ведущий ищет, кому бы еще дать слово, чтобы замять неприятную ситуацию. И только тогда я отмираю обратно! Вспомнила! Я вспомнила, что нужно говорить!
— Постойте! — Кричу и вскакиваю с места. — Я пишу их не просто кровью, а кровью девственниц. И непременно с Валаамского острова!
— Вы хотели сказать с Кольского полуострова, — ухмыляется этот засранец.
— Точно! Просто мой поставщик девственниц вечно путает географические точки, прости его, пожалуйста! Он… такой идиот!
— Идиотка, вы хотели сказать?
Ну, что за невыносимый человек этот Савранский!
Мой. Мой человек!
Наверное, все вокруг думают, что я сошла с ума. Редактор, все это время молчавший, осторожно кладет руку мне на ладонь, но я скидываю ее и бегу со сцены. Туда, наверх, на последнюю ступень, где меня ждет Никита.
Он подхватывает меня на середине лестницы, прижимает к себе, кружит в воздухе, а я… умираю от счастья! И когда наши губы касаются, думаю, что лучше уже быть не может.
Зал взрывается какофонией звуков. Раздаются хлопки, визг, кто-то щелкает вспышкой камеры, но нам плевать. Мне плевать!
Когда-то давно, всю ту же жизнь назад я переживала о том, что скажут люди. Роман с молодым парнем, тем более сыном моей лучшей подруги, это же немыслимо! А теперь, найдя свое потерянное чудо, готова послать к дьяволу весь мир, всех людей нашей немаленькой планеты, потому что не важно ничего, кроме нас двоих.
— Я так скучал по тебе, — раздается над самым ухом, — я чуть не сошел с ума там, без тебя.
— А я, наверное, сошла, — поднимаю вверх заплаканное лицо, — потому что вижу галлюцинации. Скажи, ты мне снишься?
— Если так, то давай никогда не просыпаться больше. По крайней мере, не делать это друг без друга. Потому что я тебя очень люблю, Римма.
— И я тебя тоже. Очень сильно, Никит. Просто…
Он снова целует меня, не дав договорить. Потому что незачем, мы все понимаем и так.
Как там было, в том придуманном нами шифре…
«Это будет значить, что я люблю тебя. Всегда любил, всегда буду любить и не забуду никогда на свете».
И мы не забыли, хотя делали все возможное, чтобы жить друг без друга дальше.
— Пойдем домой, — тихо просит он, — познакомишь меня с Любой. Я так хочу ее увидеть, а то фотографии не передают и доли ее красоты. Она как зефирное пирожное, как ты ее еще не съела?
— Фотографии? Но ведь Настя…
— Не умеет держать ничего в себе. А я не мог не знать, как ты живешь. Люба так на тебя похожа, это просто удивительно. Пойдем, мама мой любимый торт испекла.
— Заказала у Вики, — мстительно шиплю в ответ, — испекла она, как же.
И смеюсь. Плачу, но все-таки смеюсь, пока в голове крутится одна только фраза: «Господи, спасибо!».
Эпилог
Как странно однажды понять, что ты живешь во сне.
Для кого-то в кошмарном. Все-таки трое маленьких детей это очень, очень… громко. И мои бедные соседи, которые живут здесь чуть ли не с основания Москвы, смотрят на нас с тихим ужасом в глазах. Вопли, крики, танцы, гонки по коридору на самокатах и смех. В нашем доме смеются все: девчонки, Никита, но больше всех смеюсь я. Потому что я очень счастливая.
И сон, в котором мы живем тоже такой счастливый, что спала бы и спала.
— Любонька, передай, пожалуйста, сахар.
Моя старшая, облаченная в розовое пышное платье, деловито протягивает сахарницу и следит, чтобы я добавила в тесто нужное количество ложек. Она в нашей семье отвечает за спокойствие и баланс. И пока младшие разбирают дом по кирпичику, сидит в своей комнате и играет в дочки матери. Там Люба всегда выбирает роль мамы, и даже со мной ведет себя так, что я теряюсь, кто же из нас двоих взрослый. Потому что не может быть столько благоразумия в четырехлетнем ребенке!
— Надо было попросить Вику принести десерт.
— Не надо, мама. Твой пилог самый вкусный.
Пилог. Люба еще не выговаривает букву «р». И я даже хотела обратиться к логопеду, Но Никита уговорил меня подождать.
— Все выправится само, она у нас умница!
На самом деле он просто млел от того, как смешно и трогательно она говорила: «Папа ты мой лыцаль!». И как настоящий отец боялся, что его любимая девочка взрослеет слишком быстро.
Наши младшие дочки, Анастасия и Мирослава, росли похожими на Никиту! И внешне и по характеру. Иногда я даже пугалась, когда на меня вдруг смотрело три пары до неприличия синих глаз. А уж повадки, шутки, темперамент — просто две точные копии Савранского. И при всей этой схожести, я видела, что Люба все равно занимает в сердце Никиты особое место. Будто она его маленькое сокровище, принцесса, которую он до сих пор носил на руках и лично укладывал спать.
— Девчата, я дома, — раздался из коридора голос мужа, а затем радостные вопли малышек. Мы с Любой понимающе переглянулись друг с другом. Ну вот, тишина закончилась, настало время хаоса и безобразий!
Никита поставил на стол пакет с продуктами, какое-то модное вино и не менее модный виноград для сырной тарелки на вечер и поцеловал меня в висок.
— Я скучал.
— Вас не было всего час.
— Целый час, — улыбается он и принимается помогать мне накрывать стол.
Сегодня в нашем доме будет столько детей, что я всерьёз думала нанять аниматора. Но Тома сказала, что у нее отменилось свидание, и лучше она понянчит наших говнюков, чем будет тухнуть одна.
Ага, так и сказала — говнюков. Девочки в пятнадцать лет вообще говорят много такого, что у нас уши вянут. Больше всего это травмирует Никиту, который еще не смирился с тем, что младшая сестренка выросла. Он до сих пор не пережил то, что Тома сделала пирсинг в носу, а уж когда она стала знакомиться с мальчиками… ой!