Каролина Шевцова – Измена. Вторая семья моего мужа (страница 31)

Все выглядит так, будто Белый нарывается специально. Ждет, что Никита сорвется и ударит его всерьез. И одному Богу известно, к чему это в итоге приведет.

— Никита, хороший мой, посмотри на меня.

Проскакиваю под его рукой, замираю напротив, осторожно поглаживая руками каменные мышцы на груди. Савранский напряжен, как молодой гепард, впервые учуявший запах крови. В глазах его, всегда таких ясных, сейчас клубится туман. Мгла.

— Никита, посмотри на меня.

Не сразу, но все-таки Савранский опускает взгляд вниз.

Я чувствую, как сердце его замедляет бег, начинает стучать ровно и осторожно, а сам он успокаивается.

— Вот так, милый.

Стараюсь встать на носочки, чтобы Никита смотрел только на меня, чтобы я заняла все его внимание. Неважно, что дальше скажет Белый, главное, чтобы мой вспыльчивый мальчик не сорвался и не сделал что-то страшное.

Я знаю истеричную натуру мужа. Даже из этой пощечины, он может сделать скандал, что говорить о полноценной драке? Нет, нам нельзя вестись на провокации.

Когда я чувствую, что Никита снова может контролировать себя, то и сама успокаиваюсь. Только сейчас понимаю, как мне на самом деле страшно. И боюсь я не за себя, а за этого голубоглазого дуралея!

— Фил, скажи, вы с Нюрой сами уйдете, или мне полицию вызвать? Уверена, это будет то еще зрелище.

— Сами, — цедит муж в сторону.

Аня подхватывает ручки его коляски и направляет ту к выходу. Нам с Савранским приходится отойти в нишу, чтобы дать Белому проехать по коридору. Я молюсь, чтобы ничего не случилось, чтобы коляска не застряла, и Филипп не задержался здесь даже на секунду. Но напрасно, поравнявшись с нами, Белый останавливается:

— Я ведь так просто этого тебе не оставлю, Римма, — зло тянет он, продолжая касаться пальцами щеки. На той до сих пор красным маком цветет след пощечины. Да, уверена, это первая драка в жизни моего благоверного, и он точно не сможет забыть такой позор.

На прощанье Нюра зачем-то выключает свет.

Когда мы остаемся одни, Никита кидается на меня, пытается обнять, ухватить короткую, жадную ласку, рассматривает мои руки, в поисках каких-то мифических синяков:

— Он ничего тебе не сделала? Не обидел? Господи, Римма, я так за тебя испугался!

И все-таки хорошо, что у меня в коридоре темно. Так Савранский не видит, что у меня от слез блестят глаза и дрожат губы. Никогда я не чувствовала, чтобы меня так любили, никогда не ощущала себя такой защищенной как с этим глупым, но самым чистым, самым прекрасным мужчиной.

Глава 30

Сложнее всего было по утрам. Просыпаться вместе оказалось так сладко, а отпускать Никиту так тяжело, что я еле сдерживаюсь, чтобы не прилипнуть к нему будто намазанная маслом булка. Наверное, это взаимно. Потому что каждый раз, стоя на пороге нашей квартиры, Никита тоже не может отвести от меня глаз:

— Может мне остаться?

— Зачем?

— Чтобы провести этот день вместе.

— Мы и так проведем его вместе. И следующий день, и выходные.

— Да, но мне этого мало, я хочу все время быть с тобой, — я вижу, что он не врет, и в синих как майское небо глазах отражается самое прекрасное на свете чувство — юношеская влюблённость. Никита действительно готов променять работу, семью, друзей и все свои увлечения на меня. И я ни за что не позволю ему сделать это. Я не позволю ему раствориться в другом человеке и полностью потерять себя. Потому что сама когда-то совершила такую ошибку.

А потому бедный, почти даже обиженный злой Риммой Савранский ходит в офис, после офиса встречается с друзьями, постоянно созванивается с Настей, Томой и даже отцом, слушает свой глупый рэп, брынчит на гитаре и ковыряется в компьютере. Не только он делает меня лучше, я не осталась в долгу и тоже постаралась помочь Никите немного вырасти над собой.

Я так бережно отношусь к нему, потому что не имею права здесь ничего ломать. Мне на время доверили бесценный артефакт, который нужно бережно хранить, оберегать, любить, а потом… передать другой. Настоящей владелице. Той, которая сделает Савранского счастливым. То есть молодой, влюбленной в него девушке, с которой Никита свяжет свою судьбу, создаст семью, вырастит детей.

И мне уже даже почти не больно от этой мысли.

Я смирилась, что однажды он уйдет, и сейчас, когда его нет, я пишу. Пишу много и даже успешно, потому что синопсис моей рукописи понравился крупному издательству. Тому самому, которое раньше выпускало книги моего мужа. До того как Белого перекупил Фомичев.

И по вечерам, когда наши с Никитой графики наконец пересекаются, мы проводим время вместе: смотрим фильмы, обнимаемся, но чаще просто обсуждаем мою книгу.

— Повтори ещё раз, — В глазах Никиты щенячий восторг и сам он сейчас похож на большого, косматого пса. Смеюсь и чешу у него за ухом.

— Ты и так знаешь наизусть, не буду ничего повторять.

— Нет ну пожалуйста, пожалуйста, скажи, что тебе передал редактор?

Вздыхаю. В пятый за вечер раз. И в пятый же раз произношу:

— Милый, редактор сказала, что если рукопись будет готова к первому октября, то её успеют поставить в каталог на следующий год.

— А еще, — Никита утыкается носом мне в ладонь и забавно фырчит.

— А еще, — улыбаюсь я, — можно успеть напечатать сигнальный образец и отвезти на нонфик в декабре.

— Спасибо, я кончил! — Распластавшись на кровати, Савранский издает самые непристойные звуки, но замолкает, стоит мне пнуть его хорошенько по ребрам. Оторвав лицо от подушки, он интересуется: — А нам нужна эта выставка в декабре? Там же только нонфикшн, а у тебя художественный роман.

Слух цепляет непривычное слово «нам». Я тоже так говорила Белому, но тогда мы работали вместе над одним проектом, делили кабинет, компьютер и деньги. Это было и правда «наше».

И сейчас тоже «наше», но по другому. Никита верит в меня так сильно, что я не представляю, как вообще люди живут без такой заботы, поддержки, без любви.

Как?

Стараюсь говорить ровно, не выдавая в голосе очередного приступа нежности и грусти:

— Выставка нужна, не обязательно эта, просто она ближе других, и больше других. Мне надо помелькать лицом перед коллегами, а главное, перед читателями, понимаешь? Убедить всех, что в меня нужно вкладывать деньги, не просто напечатать книгу, а заняться ее рекламой. Сейчас всех бодрит то, что я жена Белого. Что пишу в параллель ему и смогу вместе с ним выпустить свой роман. Они думают, что продадут его на волне успеха книги Филиппа, и поэтому заинтересованы во мне и сроках.

Никита хмурится. Он так сильно переживает за меня, и за мою книгу, что мне становится даже неловко. Я-то абсолютно спокойна. Моя история не может провалиться. В худшем случае, ее раскупят на волне хайпа и развода с Белым. В лучшем… мне повезет, и читатели увидят, какой плотный и интересный роман я написала. Не жена Белого. Не помощница Белого. И даже не его редактор, а я.

Мы так и заснули, в объятиях друг друга, а проснувшись, я привычным жестом потянула руку к компьютеру, который обычно убираю под кровать. Утром у меня получается работать легче, поэтому я без труда редактирую целую главу, пока не чувствую на себе цепкий вдумчивый взгляд.

— Ты такая красивая, когда пишешь.

Он делает мне комплименты постоянно, но я всё равно краснею, когда слышу подобные слова.

— Знаешь что Римма, — Никита и игриво поднимает правую бровь, — я думаю нам с тобой нужно придумать какой-то тайный шифр, чтобы путать твоих фанатов, когда ты станешь знаменитой.

— Если стану.

— Нет, не если, а когда. Ты обязательно станешь и с самой первой книги ворвешься и разнесёшь всех конкурентов в клочья!

Я смеюсь. Какой он милый в этой своей вере в меня.

— Хорошо и какой же тайный шифр мы придумаем?

Никита хмурится:

— Ну, к примеру я буду приходить на каждое твое выступление в солнцезащитных очках и чёрном кожаном плаще как вампир. Буду молчать и зловеще улыбаться.

— Как вампир?

— Обижаешь, как Нео из Матрицы.

— Милый, фэнтези читают такие… интересные люди, что твой кожаный плащ может оказаться самой нормальной одеждой на фоне бальных пачек, кигуруми с ушками и радужных нарядов наших местных фей.

— Хорошо, — не сдаётся Никита, — тогда на каждой твоей пресс-конференции буду стоять в самом углу зала? и в самый ответственный момент буду брать микрофон и спрашивать: «Римма, а правда, что ваши книги такие успешные, потому что вы пишите их кровью?».

Я смеюсь до слез. Никита беззаботно хохочет вместе со мной.

— Господи, зачем?

— Тайный шифр же!

— И что он будет значить?

Вдруг Никита замолкает, будто только что не ему было весело от глупой шутки. Нет, он серьезен как никогда. И смотрит на меня так, что за один этот взгляд я готова заложить дом, жизнь, душу.

— Это будет значить, что я люблю тебя. Всегда любил, всегда буду любить и не забуду никогда на свете.

— Хорошо, если ты так когда-нибудь скажешь, то я отвечу, что пишу не просто кровью, но кровью девственниц. Непременно с Кольского Полуострова.