Каролина Шевцова – Измена. Вторая семья моего мужа (страница 20)

Поднимаю на мужа красные, воспаленные глаза:

— Ты бредишь?

— Конечно, без тебя мои мысли всегда путаются. Ну же, не плачь, моя хорошая. Я правда не ожидал, что все так выйдет, думал увезти Анну в Питер, чтобы она никак не могла тебя задеть, обеспечить ей достойный уход, пока она не родит, и потом забрать ребенка нам.

— А мне сказать, что нашел его под дверью?

Белый устало хмурится, и я знаю, почему. Он ненавидит примитивные метафоры и плохой юмор, а это все, на что я сейчас способна.

— Римма, я бы сказал тебе правду, очень мягко и осторожно подвел к тому, что мой обман был необходимостью. Ты хочешь малыша, я мечтаю о нем и чудо случилось, у нас будет свой ребенок. Неужели ты не рада?

— До смерти, — шепчу я. — А что Нюра? Что бы ты сказал ей?

— Тоже правду. — Кивает он. — Ну, какая из Анечки мать, она сама еще ребенок! У нее впереди вся жизнь, и не вина этой бедной девочки, что она в меня влюбилась, а я не смог устоять в минуту слабости. Я спасу ее, тем, что заберу этого кроху. Анна сможет доучиться, не здесь уже, а подальше от нас, разумеется. А мы с тобой станем родителями. Самыми лучшими для самого лучшего малыша. Моим по крови, твоим по сердцу.

Руки дрожат, и это особенно заметно, когда я пытаюсь запахнуть на груди куртку Никиты. Раза с пятого у меня получается это сделать и вдруг становится не так страшно. Плотный деним как броня окружает меня со всех сторон, принося вместе с теплом уверенность, силу и желание бороться. Я поднимаю лицо вверх, и смотрю прямо. На человека, которого предпочла бы не видеть.

Ни-ког-да.

— Не пойму, кто скрывается под этой маской, Фил? Умный манипулятор или тупой урод?

Губы белого вытягиваются в тонкую нить:

— Римма, неужели ты совсем забыла хорошие манеры?

— Все-таки тупой урод, — киваю я. Встаю со своего стула и прячу ладони в безразмерных карманах куртки. Не хочу доставить Филу такое удовольствие — видеть, как меня трясет. — Филипп, мы разводимся, все документы будут готовы, когда ты вернешься из Мюнхена. Делить нам особо нечего, квартиру, в которой мы жили, забрал университет. Кстати, Виноградов сказал, что твой буфет идеально подходит для засола капусты.

Со злорадством отмечаю как побелело лицо мужа, Виноградова тот ненавидел и просто не переживет, что придется отдать любимую квартирку этому пьяному скандалисту. Любуюсь результатом своих слов и добиваю:

— А деньги, которые ты снял на содержание Нюрочки, все-таки придется поделить. Ребенка оставь себе. Твое инвалидное кресло идеально сочетается с послеродовой депрессией Нюры, вечным недосыпом из-за колик и желанием сдохнуть.

Он молча провожает меня взглядом, таким острым, что порезаться можно, но я только ровнее держу спину, да тверже иду прочь. На пороге поворачиваюсь:

— Развлекайся, Шери. Как хочешь и с кем хочешь. Только уже без меня.

Последнее, что я вижу — побелевшее лицо Белого, который мне никогда не простит собственную минуту слабости.

Глава 20

Я выхожу из палаты, не оглядываясь, иду по коридору и почти перехожу на бег, лишь бы поскорее выбраться из чертовой больницы, и больше никогда не возвращаться обратно.

Не зря я ненавижу все это: врачебные халаты, запах хлорки, белые до синевы стены и свет, от которого режет глаза. Само определение больницы предупреждает, что ничего хорошего здесь нет. Только боль. Жаль, что мы больше не говорим «лечебница». Хорошее было слово, правильное.

Я думаю обо всем этом, лишь бы забыть другое.

Например то, как слила в выгребную яму собственную жизнь. Полюбила морального урода Белого, отдала себя его комфорту и удобству. Не нашему, тогда было бы не так обидно. Но я же просто с какого-то хрена принесла себя на алтарь его успеха, его амбиций, ЕГО счастья, полностью наплевав на свое.

А где во всей этой истории я? Осталась на пороге больницы. Этой, или той другой, когда лично убила нашего малыша — не важно.

От усталости крутит кости, от осознания происходящего мутит и тошнит.

— Римма, он тебе что-то сказал? — Слышу обеспокоенный голос Насти, но саму ее не вижу, она спряталась под лестницей внизу и ждет.

Обнимаю подругу и чувствую, как она держит меня, гладит по спине, что-то шепчет на ухо. Вздрагиваю от каждого прикосновения, как дикий котенок дрожит от непривычной ласки, и только спустя минуту замираю, убаюканная ее нежными руками.

— Все хорошо, Риммочка, все будет хорошо.

И от этих слов мне становится еще гаже, потому что теперь я не просто дура, но и предательница, которая врет своей подруге. Человеку, ближе которого у меня никого нет.

— Ну, ты чего ревешь? Хватит влажность разводить, дуй к нам домой, там Тимур ужин накрыл. Будет долма и твой любимый томатный сок.

Настя отстраняется, почти с силой сдирает меня со своего плеча. Я до последнего сопротивляюсь, потому что не хочу стоять вот так — прямо перед подругой — и смотреть в ее глаза.

— Ты не заболела? — Она обеспокоенно прикладывает ладонь к моему лбу. — Да нет, вроде. Но ты какая-то странная. Точно все в порядке? Помимо очевидного звездеца с Белым, разумеется.

Давлю из себя улыбку, потому что не знаю, что еще сказать. Впервые в жизни у меня от Насти есть секрет, и мне от этого очень плохо. Я никогда ничего не скрывала от Савранской и начать свой путь обмана решила с козырей — секса с ее сыном.

Фу, даже произносить такое стремно.

Наверное, мне стоило приехать в Питер еще и потому, чтобы здесь, с большого расстояния увидеть, как мелко я стала мыслить и поступать. Единственное, что нужно сейчас сделать — вернуться обратно в Москву и навсегда разорвать эту связь. Просто секс не совсем прост, и в отношении двоих взрослых участвует не совсем двое. Нас четверо: я, Никита, его мать и мое чувство вины.

Да, самое правильное объясниться с Ником, он умный парень и обязательно поймет, какую глупость мы сделали. А потом вместе решим, нужно ли рассказывать об этом Насте или пускай останется нашим секретом, историей из прошлого, вспоминать которую и смешно и грустно.

— Римма, прием! — Настя щелкает пальцами, пытаясь вывести меня из оцепенения.

— Прости, я так плохо спала, — и снова краснею, вспоминая, почему.

— Ага. Ну, значит, у нас отдохнешь. Дуй сразу на такси, ключи не даю, тебе Томка откроет.

— Конечно, — я порывисто обнимаю Настю и шепчу ей в макушку: — спасибо!

— За что? — Подруга непонимающе хмурит брови.

— За то, что ты такая чудесная!

И все. Ну, правда, что еще сказать? За то, как воспитала для меня сына? За его охрененное чувство юмора? За тренировки от Тимура, благодаря которым Никита меня на руках носит? За гигабайты порно, которые он пересмотрел в старшей школе и теперь творит такое, что у меня до сих пор ноги подкашиваются?

Наверное, это не совсем то, что она бы хотела слышать. Поэтому просто спасибо — малодушно, зато искренне. Настя чудесная и она не заслуживает такого поганого друга как я.

Мы быстро прощаемся, потому что внизу меня уже ждет серая лада, машина под цвет погоды, настроению и городу. Сегодня в Питере опять дождь. Я сильнее кутаюсь в куртку Никиты и снова чувствую его запах. Почему то он меня успокаивает, и в салон уже садится привычная, невозмутимая Римма, у которой есть четкий план, как жить дальше.

Вместо адреса Насти, называю улицу Рубинштейна, давно не была в Питере, но в свой последний раз мы с Савранской гуляли именно здесь. Прогулки меня всегда успокаивают, а сейчас вместе с терапевтическим эффектом они дают время на подумать.

Итак, развод. Я хочу не просто разойтись, но и размотать своего муженька так, чтобы он еще лет пять у психиатра нервный тик лечил. Не уверена, что мне под силу, но лучше мечтать об этом, чем о том, как травлю Белого ядом.

Из брака с Филиппом я уйду со своей квартирой, с половиной наших накоплений, с фамилией, которая даст мне в любой точке хороший старт и с опытом работы, о котором раньше я могла только мечтать. Это много и я буду биться за каждый пункт из своего списка. Возвращаюсь в Москву и первым делом ищу хорошего адвоката. Или нет, сначала нужно поговорить с Никитой, этот вопрос беспокоит меня даже больше развода.

Словно по волшебству именно в этот момент мой телефон оживает. На экране загорается унизительная надпись: Никита (Настин сын). Господи, даже техника ополчилась против и тычет в меня собственным же позором. Почему я не записала его просто как Никита? Тогда сейчас мне было бы не так стыдно.

Я смотрю на дисплей, жду, когда на том конце провода у кого-то сдадут нервы. Но Никита упертый. Через пару секунд после первого звонка следует второй и тоже без ответа. В перерыве между вторым и третьим, успеваю зайти в пропущенные, и вижу, что Ник всю ночь обрывал мне телефон. Да… а я думала, он крепко спит.

Телефон снова оживает, на этот раз звонит Настя. Понимаю, что семейство Савранских не оставит меня в покое и пишу подруге сообщение. Объясняю, что я решила пораньше вернуться в Москву. Извиняюсь за неудобства.

Отправлено. Прочитано. И прежде чем она ответит, я выключаю айфон. Вот так…

Гулять мне уже не хочется, и поэтому я сразу еду на вокзал. В поезде наконец удается поспать — спасибо Никите за куртку. Скрутив ее в жгут, я получаю удобную подушку. Впервые за долгое время мне не снятся кошмары.

Домой приезжаю затемно. Чтобы не включать телефон, приходится нанять бомбилу на вокзале, которому я плачу раза в три больше, чем если бы заказывала такси через приложение. Вся эта суета нужна, чтобы отсрочить встречу с Никитой. Не сбрасывать его звонки и не пытаться игнорировать его сообщения.