Каролина Шевцова – Измена. Простить, отпустить, отомстить? (страница 50)
И спустить все это ради одной смазливой мордашки и пары сладких стонов после пары секунд секса.
Идиот. Какой же ты идиот…
Ну не носила я кружевные стринги и не танцевала тебе на шесте, как эта, зато стояла на шухере, когда ты переел наших дачных слив и не добежал до туалете, а спрятался за гаражами у нас во дворе. И тащила на себе, когда у тебя защемило спину и ты, скрючившись креветкой, помирал на полу. И случись что, я бы тебя не бросила, кормила бы с ложечки и поддерживала так как умею. Пускай нелепо и грубо, зато до самого конца.
А ты… вот так…
Я никогда не смогу этого простить. Не любовницу на стороне, ее то как раз уже прощала и не горжусь этим. Но твое предательство….
И ударившая наотмашь карма по твоему плешивому темени меня вовсе не радует.
Горько все это. Гадко и горько.
Тихо, хотя можно уже не прятаться, я вышла из дома и спустилась во двор. Оттуда позвонила Кеше.
Сердце билось ровно, по одному удару на каждый телефонный гудок. На седьмом он ответил:
- Насть, срочно? Я тут в мыле весь, - и голос такой уставший, что на секунду стало его жалко.
- Позвони, пожалуйста, Жене и предупреди, что я заеду за вещами.
- Женя на работе.
- Да? Странно. А мне казалось, я увидела ее машину во дворе. Ну, ты все равно позвони, все-таки это ваша квартира, не хочу без приглашения хозяйки идти туда.
На другом конце тяжело дышат.
- Насть, тебя в клинике сегодня не ждать?
- Нет, Кеша, - качаю головой, - у меня три приема, придется раскидать их девчатам, справишься?
- Наверное. Или нет. Как будто все против меня, я просто еле держусь, веришь?
- Верю. Но Жене ты все-таки позвони.
И я кладу трубку. Стараюсь прислушаться к себе, услышать хоть намек, хоть тихий-тихий шепот радости и триумфа, но ничего. Я пуста. Пуста и почти разбита.
Сажусь в машину, целую Томку в щеку, она смешно морщится, а затем вытирает ладонью лицо. Мой маленький колючий ежик. Но я не злюсь, впервые за долгие недели мне спокойно, что дочь рядом. Мы разговариваем ни о чем, обсуждаем ее одноклассников и сериалы, когда дверь в подъезд открывается и оттуда выходит… да собственно тот, на кого я и думала.
Игорь Глушнев, свой человечек и инвестор нашей клиники. А еще любовник Жени, манипулятор, хитрец и очевидно последняя скотина. Ну, да это уже не мое дело.
Потому что свое я уже сделала. Достала телефон и сняла последний, самый эффектный кадр нашего триллера – лицо Глушнева на экране выражало спокойствие и негу, потому что он еще ни о чем не догадывался…
А я уже знала, как уничтожу его, моего мужа и их любимую принцессу впридачу.
- И тогда я решила, что моя самая любимая страна Непал.
- Очень интересно. Любишь ты Непал, а отдыхать почему-то летаешь в Сочи и Римини, - пробурчала я и снова провела расческой по мокрым Томкиным волосам.
Она откисала в ванне не меньше часа, применяя тяжелую артиллерию в виде скрабов, пенок, гелей и прочей женской шушеры. В конце ванная комната пахла как хозяйственный магазин из моего детства – ярко и остро, почти до рези в глазах.
- Мама, а как я без своих вещей? – Дочь сонно вошкалась в нашей кровати, потому что идти в свою категорически отказалась.
- Ну, милая, ты же не всю комнату к папе перевезла, большинство твоих вещей осталось здесь, их и будешь носить, пока все не решится.
- Хорошо, - она крепко обхватила меня за талию. – Да и не было там ничего важного.
Пользуясь такой редкой покладистостью тем, как сильно Тома хочет спать, я перешла к самому важному. Вряд ли у дочки найдется запал, чтобы спорить:
- Тома, ты остаешься здесь.
- Конечно, остаюсь, - она поднимает на меня огромные черные глаза. С такими же черными кругами под ними. – Мы же решили, что я сплю с тобой.
- Ты не поняла, крошка. Ты в принципе остаешься здесь, в этом доме, со мной. Даже когда ты выздоровеешь окончательно, я не повезу тебя обратно. И, возможно, сейчас ты будешь против, но…
Не успела я выдать весь список аргументов, и только набрала в легкие воздух, как Тома сказала:
- Я не против. Здесь так здесь.
От удивления у меня даже открылся рот. Я с недоверием посмотрела на дочь, такую тихую, такую спокойную и на все согласную. Надеюсь, это не последствия кишечного гриппа и не пройдет, когда на Томкины щеки снова вернется румянец. Потому что у меня нет желания идти на второй раунд схватки с предпубертатным гоблином девяти лет.
За этими мыслями я пропустила очередной тяжелый вздох. Томкина впалая грудь поднялась вверх, да так и застыла где-то в районе подбородка.
- Плакать будешь?
- Грустить.
- Повод существенный?
- Определенно.
- Ну и хорошо. А то было бы очень обидно грустить зазря. Ладно, кнопка, спокойной ночи.
Я отвернулась к стене и принялась мысленно считать до десяти. Согласна, манипуляция, да еще и не лучшего качества, но иначе никак. Начни я сейчас кружить и расспрашивать, что же опечалило мою девочку, эта самая девочка надует губы и станет ломать драму покруче сериальной. А так… Надо будет – сама расскажет. Рот есть, уши, готовые ее выслушать, тоже.
За созерцанием обоев я даже прослушала тихий жалобный окрик:
- Мамочка… мам… ты спишь что ли?
- Угу, - соврала я.
- Мам, меня папа не любит.
- Если ты про Аркадия Давидовича, - обернулась я, - то меня он не любит тоже, так что один-один.
На очень грустной моське проклюнулась робкая улыбка. Дочь с недоверием смотрела на меня, не понимая, как над такой проблемой можно шутить. И если все-таки можно, то вероятно и проблема ее не столь велика? А если так, то зачем же мы тут слезы льем?
Женская истерика оказалась повержена женской логикой – запутанной, но беспощадной!
- Том,- я ткнула пальцем в похудевший детский живот, - папа тебя любит.
- Не правда. Он только Женю свою любит и больше никого. И смотрит только на нее, и разговаривает только с ней, а про меня совсем забыл. – Она больше не всхлипывала, а наоборот, рычала и фыркала как маленькая росомаха. – Он и тебя так не любил? Тогда понятно, почему ты его выгнала. Пускай и живет дальше со своей Женей. И салаты ест невкусные! И сериалы смотрит ее глупые, турецкие! И… и… а если он вернется, мы его не пустим! Мы конечно его простим, мы с тобой очень добрые, но даже разговаривать с ним не будем! И пусть вещи свои забирает, а то что они стоят вот тут и напоминают обо всем! А иначе мы вынесем их во двор и сожжем!!!
Понятно. Пусть умоются кровью все те, кто усомнился в нашем миролюбии. Девочка не по статусу злопамятна – вся в мать. Но наши с Савранским проблемы никак не должны отражаться на детях, а потому я постаралась вложить в голос не только нежность, но и уверенность в собственных словах. Все будет именно так, как я скажу:
- Милая, папа сейчас запутался. Он полюбил Женю, это правда, но из-за этого он не разлюбил тебя, это невозможно.
- Но тебя же смог.
Решительно киваю, не смотря на то, как тяжело мне дается этот разговор. Он обнажает все мои страхи, и теперь они голыми нервами, ноют от боли при каждом слове, при каждом случайном касании. Хорошо, что мы с Томой нашли силы поговорить только сейчас, случись это раньше, я бы захлебнулась в слезах и обиде, а сейчас – ничего. Не сломаюсь.
- Меня смог. И это логично, он разлюбил одну женщину, и пустое место в сердце заняла другая. При этом он не разлюбил пельмени, верно же?
- Конечно, нет, вся морозилка ими забита, - хохотнула Тома.
- Правильно. И не разлюбил отдыхать на море. И не разлюбил работу. И не разлюбил своих детей. Это все разные любови, и каждая из них занимает определенное место в его сердце. Так вышло, что меня вытеснила Женя, так иногда бывает. – Я накрыла ладошкой Томкин распахнутый рот. Пускай помолчит, сейчас я говорю. – Не жалей меня, милая. Мне было очень плохо, когда ушел твой папа, и когда ты обвинила в этом меня, но я справилась. Так что в моем сердце нет больше той дыры, что раньше.
Теперь там не пепел. Там тихий огонь, который зажег Тимур, но об этом Тома пока не знает.
- Значит, папа меня так же любит? – Неуверенно спросила дочь.
- Да. Но сейчас не может выразить эту любовь, сейчас его повело от эмоций, которых он давно не испытывал.
Давно? Или никогда? Которые он никогда не испытывал с тобой, Настя. Если уж говорить правду, то почему не такую?