Каролин Терри – Короли алмазов (страница 54)

Многие годы Мэтью оставался верным Энн, и не только из чувства долга или приличия, но и потому что вся его энергия была направлена на бизнес. Острая боль, причиненная ему изменой Энн и Кортом, толкнула его в объятия продажных женщин Йоханнесбурга и Кимберли, но только приехав в Лондон, он завел себе постоянную любовницу.

Этой дамой стала Эмма, леди Лонгден. Мэтью встретил ее на балу сезона 1890 года и преследовал ее все длинное жаркое лето, не получая никакой награды, кроме искоса брошенного чувственного взгляда или нежного прикосновения руки. Как предписывала традиция, он стал заходить к ней на чай. Предполагалось, что каждый муж пьет чай вне дома; лорд Лонгден не был исключением: иногда он пил чай в своем клубе, иногда с чужими женами. В сравнительном уединении гостиной отношения дошли до страстных объятий и жадных поцелуев, однако приходилось постоянно прислушиваться к шагам за дверью. Но хотя слуги были вышколены так, что не входили без вызова, сложный покрой туго затянутых платьев дамы не позволял событиям развиваться дальше. Мэтью и Эмме пришлось дожидаться осени, когда они оба получили приглашение в один загородный дом, где наблюдательная хозяйка предоставила им спальни в одном крыле. Пока Энн и лорд Лонгден, ничего не подозревая, спали в своих отдельных комнатах, Мэтью прокрался по темному коридору к своей пассии, вспоминая при этом графиню и их тайные встречи в Десборо почти двадцать пять лет тому назад.

Эмма была даже похожа на графиню своими каштановыми волосами и безупречной кожей, своей зрелостью и светскими манерами. Она родила Лонгдену двух сыновей и двух дочерей, и теперь общество позволяло ей завести любовника, но только если эта связь оставалась тайной. То же самое общество становилось безжалостным в своем осуждении мужчины и женщины, которые забылись настолько, что нарушили это строгое правило и допустили, чтобы о их связи узнали.

После рождения Тиффани Энн долго болела, но это была скорее болезнь души, чем тела. Она очень переживала, что у нее забрали ребенка, и ее переполняло отчаяние при мысли, что она больше никогда не увидит дочь. Однако, постепенно она выбралась из черной ямы отчаяния, потянулась к свету и обрела силу духа и желание жить. Разлуку с ребенком она приняла как наказание за свой грех и начала считать дочь умершей, как Викторию.

Когда Энн вернулась в Лондон, ей было тридцать лет, и она была в зените своей красоты. Ее внешность, безупречное происхождение и завидное положение жены «Алмазного Брайта» снискали ей всеобщее внимание. Но долгий путь к выздоровлению оставил на ней свой след: хотя выражение ее лица было спокойным и безмятежным, в глубине ее фиалковых глаз таилась печаль, которая придавала ей отрешенный, неземной вид, сводивший мужчин с ума. Однако, Мэтью не был в числе ее поклонников, а без его внимания даже разнообразная, богатая событиями жизнь лондонского высшего общества казалась ей пустыней.

Их брак стал фикцией — браком на бумаге. На людях они выглядели идеальной парой — богатые, благородного происхождения, красивые и счастливые, у которых есть все. Наедине же они едва разговаривали друг с другом и спали в разных комнатах. В доме на Парк-Лейн, в Десборо или Хайклире было легко держаться на расстоянии, общаясь через слуг. Между ними была такая пропасть, что Мэтью ни разу даже не упомянул о ребенке. Энн считала, что он не знает, кто родился: девочка или мальчик, остался ребенок жить или умер, и это его, видимо, не волновало.

Филип, кажется, его тоже не волновал. Мэтью проводил очень мало времени с сыном, и в те редкие минуты, когда они были вместе, держался с ним с холодной отчужденностью, которую даже старый герцог Десборо находил неестественной.

Энн старалась восполнить недостаток отцовской любви, но не находила у сына ответа. Она никогда не была близка ему, а за время ее болезни они еще больше отдалились друг от друга. Филип не был милым ребенком. На него было приятно смотреть: он был точной копией Энн с белокурыми волосами и фиалковыми глазами, но он всегда выглядел одиноким и отчужденным, настороженно относился к ласкам Энн и боялся осуждения Мэтью. Когда он стал старше, в его взгляде появилось выражение скепсиса и критической оценки окружающего. В этом он походил на свою кузину Джулию, которая всегда была очень осторожна в выборе личных привязанностей — по крайней мере, так было до того, как Мэтью вернулся домой.

Дети Фредди и Изабель были источником постоянного беспокойства Энн.

Чарльзу было семнадцать лет, когда умер его отец. Произошло это неожиданно. На какое-то время состояние здоровья Фредди улучшилось: периоды просветления стали более продолжительными, и воображаемые потоки воды захлестывали его не так часто. Его охрану немного ослабили, и летом 1890 года ему даже позволяли иногда гулять по парку, но всегда в сопровождении двух сторожей. Детям не разрешалось разговаривать с ним или подходить близко, но они все равно побоялись бы это сделать. Они только издали наблюдали, как толстая невысокая фигура их отца послушно бредет между двумя сильными охранниками.

Как-то, уже в конце школьных каникул, Фредди попросился зайти в конюшню. Грум в это время выводил оседланного гунтера для ежедневной прогулки Чарльза. Внезапно Фредди с радостным криком сорвался с места и бросился к лошади. С поразительной ловкостью он вскочил в седло и помчался прочь.

Чарльз, грумы и охранники в смятении бросились к стойлам седлать лошадей, чтобы организовать погоню. Но Фредди взял хороший старт, поэтому сначала Чарльз и его спутники старались хотя бы не потерять его из виду. Он мчался напрямик к имению Десборо, перелетая через заборы и другие препятствия на своем пути. Постепенно преследователи стали нагонять его. Лошадь под Фредди теряла силы: он всегда был грузным мужчиной, а за годы заточения располнел еще больше.

Теперь они были уже на земле Десборо, и Фредди скрылся из виду за холмом. Когда преследователи обогнули заросли и спустились к озеру, они напрасно оглядывали окрестности в поисках беглеца. Местность была пуста — вокруг никого не было.

Именно Чарльз первым нашел гунтера, без седока, стоящего у самой воды. Полный дурных предчувствий, он направил туда свою лошадь, приготовившись увидеть самое худшее. Фредди лежал лицом вниз на мелководье у кромки озера. Его сразу же вытащили, но он был уже мертв.

Чарльз стоял и смотрел на тело человека, который был его отцом — человека, которого он плохо знал и почти не помнил. Ощущая на себе сочувственные взгляды своих спутников, он отвернулся и стал осматривать гунтера, чтобы убедиться, что лошадь ничего не повредила во время долгой скачки из Хайклира.

Он не хотел, чтобы грумы и охранники увидели его эмоции, а главное, чтобы они поняли, что он на самом деле чувствует. Он не горевал по отцу, который был фактически чужим человеком. Нет, это было не горе, а страх. Страх, что в его жилах тоже течет дурная кровь. Страх, что он тоже может лишиться рассудка. Страх, что он может передать свой порок детям. Ведь Чарльз, как многие его предки, тоже боялся воды.

В этом коренилась причина его неприязни к Эдварду. Это была скорее зависть, чем неприязнь. Чарльз хорошо запомнил ссору между родителями в день пожара, когда Фредди назвал Эдварда ублюдком. Конечно, Чарльз не знал фактов, но бурная сцена, свидетелем которой он стал, говорила о том, что эти обвинения были правдой. Каждый раз, когда он смотрел на жизнерадостное, улыбающееся лицо маленького Эдварда, в нем просыпалась черная зависть.

— С тобой все в порядке, — хотелось закричать Чарльзу. — Тебе легко быть счастливым, быть всеобщим любимцем. Твой отец не сошел с ума. — Это было, конечно, несправедливо, ведь Эдвард считал Фредди своим отцом. Просто Эдвард лучше справлялся с этой ситуацией, и его удивляли (но не расстраивали) придирки Чарльза и отсутствие любви со стороны брата.

Хотя Чарльз никогда не говорил на эту тему с Джулией, он чувствовал, что сестра разделяет его страхи. Когда она обратилась к Мэтью за помощью, он решил, что она, так же как и он, воспринимает Мэтью как живое доказательство того, что в жилах не всех Харкорт-Брайтов течет дурная кровь.

Однако, отношения Джулии с Мэтью были гораздо более сложными. С возрастом она превратилась в холодную, сдержанную молодую особу, очень осторожную во всем, что касалось ее чувств. Она никогда не забывала нанесенные ей обиды. Джулия подшила, что еще до несчастного случая мать была равнодушна к ней. Когда умер ее отец, Джулии было пятнадцать лет, и она стала объективно оценивать всех своих родственников мужчин, чтобы определить, есть ли среди них человек, на которого она могла бы положиться. Она поочередно оценила деда, трех своих дядей и двух братьев.

Первого она отклонила, как слишком старого и ворчливого; дядя Хью был равнодушным, занятым своими делами человеком; дядя Николас был очень мил, но слаб. Чарльза она сразу исключила, потому что он сам был озабочен такими же проблемами, а Эдвард был слишком молод. Оставался Мэтью. Мэтью с его привлекательной внешностью, решительной походкой, уверенным голосом и непререкаемым авторитетом.

Сначала он показался ей холодным и немного пугающим, но по мере того, как шли годы, и он постоянно посещал Харкорт-Холл, чтобы вести дела имения до достижения Чарльзом совершеннолетия, уважение Джулии к нему все возрастало. Манеры Мэтью, может быть, внушали страх, но он был надежен в принятии решений, разрешении сложных проблем и всегда говорил то, что думал.