Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 45)
В центре на темно-синем фоне сиял громадный огненно-красный медальон, заполненный зеркально расположенными бесчисленными ветвями и колоссальными цветами. Зубчатая кайма центрального мотива, шерстяного солнца с зыбким контуром, задавала всему творению вибрацию, подобную барабанной дроби или биению сердца. Да, что-то трепетало – загадка, огненное светило в бескрайности ночного неба, заключенного в ковре гениальным мастером орнамента!
Моя мать долго продолжала путешествовать между строк красной нити ковра. Ее ум блуждал по каждому из пионов, усыпавших его бархатное небо. Ее взгляд, ее ладони, руки, ступни, ее нагое тело – потому что она до сих пор отказывалась одеваться – повторяли изгибы узоров, блуждали во тьме фона, пробегали по осколкам синих звезд, которые были обрезаны кромкой, но швея мысленно восстанавливала их с такой силой, что стены комнаты исчезали, распыленные этим звездным дождем. Последней хранительницей ковра стала бездетная Нур, и ей некому было передать свою миссию, – старая мавританка, бесплодная женщина с морщинистым лицом и увядшим чревом, отвергнутая мужчиной, которому ее отдали для присмотра за ковром, для спасения запечатленного в шерсти космического знания, для того, чтобы в этой глухомани вибрировала центральная звезда, обладающая гипнотической властью. И уже поднималась новая звезда, чтобы сместить главную, ее лучи уже проникли на нижний край ковра, тогда как у верхнего края подрагивали лучи уходящей звезды, полностью симметричной нижней, след сгинувшей власти. Ковер – несколько квадратных метров соединенных вместе нитей, в которых было записано бесконечное движение звезд, переменчивость мира. Цветные нити судьбы.
Вечерами мы сумерничали в большом дворе, где я выросла, это был час сказок, и Анита рассказывала историю, уверяя, будто у всякого, кто смотрел на ковер, начинала так кружиться голова, что человек не мог ступить на него. Дети держались за стены или отводили взгляд – только так и можно было пройти по ковру.
Моя мать мерила шагами бесконечность в поисках нити, изначального узелка, который распустил бы все остальное, не понимая, что этот ковер-лабиринт – зеркало, что, склоняясь над ним, она склонялась над самой собой, что, вглядываясь в ковер, она искала дорогу, по которой она пойдет, когда ковер исчезнет.
И ковер исчез.
Однажды утром мы проснулись в комнате, лишившейся своей драгоценности.
Нур ничего нам не объяснила, моя мать покорно дала надеть на себя длинную тунику из полосатой ткани, и нас привели на край туземного квартала, в этот двор напротив пустыря с красной пылью.
Мы подошли к большим воротам со сломанными створками, прислушиваясь к вырывавшимся оттуда раскатам испанского, знакомым словам, летевшим со всех сторон. Нас встретили десятки детей, галдящих на разных языках. Нам отвели один из скромных домиков, обрамлявших этот просторный двор, в котором обитали полтора десятка семей, по преимуществу андалузских. В этом пограничном пространстве моя мать могла начать новую жизнь.
Мы так и не узнали, как хранительница ковра сумела добыть для нас это жилье. Как бы там ни было, в течение года у нас не спрашивали платы. Когда наконец появился хозяин, у моей матери уже была прочная репутация, и мы могли ему платить.
Мы больше никогда не видели ни Нур, ни ее ковра. Дом старухи, ее рыжие от хны руки, невероятный шедевр, хранительницей которого она была, – все это словно исчезло за поворотом извилистой улочки медины. Но моя мать стронулась с места, будто челнок на ткацком станке, она впервые встретилась с произведением искусства и поняла, что делать с отпущенным ей временем.
Брачный сезон
Крик бродячего торговца, как случалось каждую неделю, пролетел над пустырем и всполошил двор. Дети приставали к матерям, требовали мелочь, катались в пыли, плакали, просили. Некоторые, съежившись в тени стен, зажимали руками уши, чтобы не слышать. Другие, торжествуя, возвращались с карманами, набитыми солеными тыквенными семечками, или с насаженным на палочку цветным конусом, предметом общего вожделения, и медленно лизали его на солнцепеке.
Я, сидя на руках одной из моих сестер, слушала, как счастливчики с причмокиваниями посасывают сласть.
А моя мать присматривалась, искала способ выжить в этой новой стране.
И как-то раз, когда она разглядывала тела девушек из нашего двора, наблюдала за тем, как они ходят, как двигаются в замкнутом пространстве, к ней подошла соседка.
!
– Ты швея, и, как говорят, не из болтливых. Я хотела бы, чтобы ты к нам пришла, моей дочери требуются твои услуги и твое умение хранить секрет.
– Я умею шить, вышивать и молчать. Я приду.
У Мануэлы, дочери этой соседки, живот так раздулся, что никакая юбка уже не могла скрыть того, что в нем росло. Однажды ночью она позволила увести ее в пустыню с красной землей, и молодой Хуан оборвал ее лепестки.
– Он едва поговорил со мной, а я пухну! – хныкала девушка, уже почти три недели не выходившая из дома. – Вот не думала, что от нескольких нежных слов со мной такое сделается.
– Помолчала бы! – ярилась мать, с размеренностью метронома хлеща ее по щекам. – Словами девок не брюхатят! Это всем известно! Даже священнику! Тебе надо было поостеречься, только и всего! Или хотя бы рассказать мне об этом раньше, вместо того чтобы разыгрывать из себя недотрогу. Хорошо еще, что твой Хуан согласен на тебе жениться и что ему удалось договориться, чтобы свадьбу устроили поскорее! Как обвенчаетесь, уйдете жить в домик его тетушек, там дождетесь, чтобы твой грешок вышел из живота. А пока все это надо скрывать. Свадьба через две недели, и кто знает, насколько тебя еще за это время разнесет.
– Иди сюда, дай пощупать твой живот, – спокойно приказала моя мать.
Девушка подошла к швее и подставила пузо. Потрогав сквозь ткань надутую плоть, Фраскита Караско заявила:
– Ты брюхата никак не меньше семи месяцев.
– Я же чувствовала, что там что-то ворочается, но изо всех сил старалась об этом забыть. – Девушка разрыдалась.
– Да уж, самое время поплакать! Ты сможешь скроить платье, которое прикрыло бы грех этой потаскухи? – спросила соседка, снова принимаясь отвешивать дочери оплеухи.
– Да, только у меня нет ткани, нужна материя.
– У нас нет лишних денег.
– Тащи все лоскутки, какие добудешь, остальное я беру на себя. Будете ходить ко мне на примерки, как стемнеет.
– И сколько ты с нас возьмешь?
– Найди работу моим старшим дочкам, а пока дай мне чем накормить детей.
– Девочки могут пойти в прислуги к семье Кардиналь, на виллу Паради, она чуть ниже по большой дороге. Я знаю, что они нанимают людей. Но хочу тебя предупредить – хозяйка придирчивая. Моя дочка одно время там работала.
– Мерзкая тетка! И говорит только по-французски! Твоим дочкам придется постараться, чтобы она осталась довольна, – вытирая слезы, сказала Мануэла.
– А ты сегодня вечером сделай из хлебной корочки крестик, – распорядилась швея. – Принесешь мне его через три дня вместе с ниткой, тайком выдернутой из одежды твоего жениха.
– Зачем? – спросила Мануэла.
– Тогда в день твоей свадьбы тебе скажут, что ты красива, а если не скажут, так подумают, – ответила Фраскита Караско и ушла.
Через день, на рассвете, меня, чтобы отпустить Аниту и Анхелу, завернули в черную мамину шаль и отдали на попечение Мартирио, которой не исполнилось еще девяти лет. Две мои старшие сестры пересекли пустырь, вышли на дорогу и пропали из моих дней. Горизонт забрал их у меня, поглотил их поцелуи. Они надолго перестали существовать. Покинули меня по эту сторону мира и отправились намывать и начищать до блеска стекла, плитки, паркет и серебро под недоверчивым взглядом хозяйки, все же предпочитавшей испанок арабкам, хотя в конечном счете все они были в ее глазах воровками.
Моя мать снова взяла в руки иглу и за две недели сшила роскошное платье, покрой которого безупречно скрывал грех Мануэлы. Так что в день свадьбы весь двор был в восторге.
Девушки попались в сети швеи, они мечтали выйти замуж, красоваться в сказочном платье, и парни были очень довольны. Поцелуи и оплеухи сыпались градом. Цветочки охотно позволяли себя срывать, сезон поспешных свадеб и постыдных секретов был в разгаре. Все молоденькие девушки, вошедшие в возраст, нашли себе ухажеров, и, поскольку все они могли воспользоваться талантами швеи, церковь не пустела. В первые месяцы после свадьбы Мануэлы приходский священник обвенчал столько пар и окрестил столько младенцев, что умер от усталости.
Несколько лоскутков, немного муки, растительного масла и шпика, крестик из хлебной корочки – и Фраскита Караско принималась за работу.
Днем и ночью она облагораживала тряпки.
Моя мать сшила платье даже для горбуньи Марии, ткань сумела так распрямить ее искривленное тело, что она в первый и последний раз в своей жизни выглядела красавицей.
Когда все девушки с нашего двора были выданы замуж, потянулись из соседних дворов. Вскоре у портнихи из предместья Марабу стало столько работы, что она смогла повысить расценки. И тогда ее клиентура постепенно изменилась.
Мои сестры вернулись домой, я их не узнала, но Анита приручила меня, угостив пирули-леденцом, а Анхела, чье лицо заметно отяжелело, со смехом дала мне несколько больших белых перьев, сказав, что выдергивает их из своей чуть сутулой спины.