Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 30)
Мартирио, ничего не обещая, задала еще один вопрос:
– Давно ли люди тебя позабыли?
– Ничто больше в этом мире не движется, кроме ветра, а в иные дни, когда и сам ветер умолкает, я плачу, – вздохнул странный, словно выбеленный мелом мельник, наполняя три мешка пылью.
– Это мешки, которые ты пообещал моей матери?
– Дай мне спокойно работать, малышка, – с нежностью пробормотал он, – иди спать. Мы и так слишком скоро увидимся снова, и у нас, наверное, будет время поговорить.
Назавтра, когда моя мать собиралась в путь, мельник подтащил к тележке три больших, крепко завязанных мешка. Фраскита с помощью старших взгромоздила их наверх. Ценный подарок, теперь у ее детей будет хлеб. Она предложила бледному человеку оставшийся у них кусок окорока, тот не взял, показав в широкой улыбке, как мало у него осталось зубов. Старик ласково перецеловал детей и помахал Мартирио, испепелявшей его взглядом, но молчавшей из опасения слишком быстро стереть радость с лица матери, уверенной, что ее семья защищена от голода.
Когда в середине дня, после начала подъема, еще более трудного из-за тяжести мешков, Фраскита и ее дети обернулись взглянуть на мельницу, им показалось, что они различают вдали лишь освещенную солнцем и продуваемую ветрами груду камней, водруженную на меловой горе руину с оторванными крыльями и без крыши. Они не увидели и следа сада и беседки.
Мартирио не обернулась. Она знала.
Разговор в горах
– Бланка, ты еле ноги волочишь! Не глупи, дай мне твой мешок, я повешу его на своего осла.
– Эухенио, оставь меня в покое.
– Тебя теперь легко выследить, ноги с возрастом стали подводить. Видишь, я даже даю тебе фору, продолжаю развлекаться после твоего ухода и только потом пускаюсь в погоню. После Сантавелы это стало слишком простой задачей. Раньше мне приходилось потрудиться. Шестнадцать лет, шестнадцать лет я потратил на то, чтобы отыскать тебя в горах, на краю света. Куда бы ты ни пошла, я пойду туда же. Ты мне опять ноги переломаешь, чтобы уйти от меня? На этот раз я предупрежден. Ты – моя единственная привязанность. Помнишь тот первый раз, когда ты меня бросила?
– Ты не менялся. Ты давал обещания, я столько тебе простила, столько забыла. Эти трупики…
– Я был молод, с твоей помощью я бы, может, стал бороться… Теперь слишком поздно – по твоей вине. Я люблю их запах, их ясные лица, их любопытство, жизнь, трепещущую в моих руках. Я живу, хожу, дышу ради этого, ради того, чтобы ощипывать маленькие нежные тела.
– Ты не родился людоедом. В детстве ты был ласковым, плакал в моих объятиях.
– Я любил тебя, хотел стать таким, как ты желала. Но я вырос.
– Не хочу больше тебя слушать. Ты теперь для меня никто.
– Если я теперь для тебя никто, отчего бы не выдать меня их правосудию? Если я теперь для тебя никто, покончи со мной! Возьми этот нож и зарежь меня! Чего ты ждешь? Я не стану противиться твоей воле, я не боюсь смерти, если она от твоей руки! Подумай обо всех этих детях! Смотри, я уже рядом с тобой. Лезвие приставлено к моей шее. Одно движение – и меня нет. Бланка, куда ты? Вернись! Вот видишь, я еще что-то для тебя значу! – весело заорал Эухенио, подобрав большой нож, который повитуха бросила, перед тем как снова тронуться в путь.
Последний гребень
У подножия последнего гребня лежала равнина, расчерченная полями, лугами и лесами, местами почерневшая от костров, которые разводили на ней после жатвы, зеленая от тенистых раскидистых деревьев, и там было полно людей, они сновали по ней взад и вперед, из дома в дом, с дороги на дорогу, из деревушки в деревушку. Так, значит, мир никуда не исчез, он по-прежнему гудел, до него можно было за день дойти от старой мельницы.
– Надо сказать им про мельника, – предложила Анхела.
– Нет, не говори ничего. Никто тебе не поверит, – заявила семилетняя Мартирио.
Зелени на высоком склоне, с которого они спускались, становилось все больше, и девочки позабыли про мельницу, они высматривали цикад, перестававших стрекотать при их приближении, потом набрали столько цветов и листьев, что повозка превратилась в
Анхела затянула церковное песнопение, вместо свечи зажав в руке толстую палку. Ее голос, хмельной от свободы и радости, летел, выводя гимн. И тогда из-за камней появились трое пеших мужчин, вооруженных мушкетами и тащивших за собой осла, и светлоглазый всадник. Пение резко оборвалось, и дети попрятались за все еще белые материнские юбки.
– Едва вышла замуж, и уже столько малышей! Прыткая ты. А где их отец? – спросил самый молодой.
– Там, сзади, – солгала моя мать.
– Мы давно уже вас подстерегаем, но видели только одинокую женщину в роскошном подвенечном платье, обвешанную детьми и волокущую груженую повозку. Что хорошего у тебя в этих мешках?
– Мука, чтобы прокормить моих детей.
– Что ж, твое зерно послужит другому делу.
Мужчины потащили мешки, в которые с воем вцепились моя мать и Анхела. С разъяренной Фраскитой едва могли сладить двое, а третий пытался удержать младшую из двух фурий, уворачиваясь как мог от ее зубов и когтей.
И тогда всадник спешился.
– Что же, у тебя, при таком роскошном платье, только и есть, что эта мука, чтобы прокормиться? – с улыбкой спросил он.
– Больше ничего нет, – ответила моя мать, глядя на него из-под растрепавшихся волос.
– Сальвадор, тебе не кажется странной эта чертовка? – крикнул всаднику Мануэль, тот, что заговорил первым. – Она не похожа на здешних женщин. Откуда ты, красавица?
– Из Сантавелы, с той стороны сьерры.
– Хочешь, чтобы мы поверили, будто ты проделала весь этот путь и в одиночку тащила свое барахло? – обозлился тот, что упустил своего осла, пытаясь обуздать Анхелу.
– Держи! Вот тебе в утешение. Купишь в деревне все, что тебе надо, – сказал Сальвадор, протягивая ей кошелек. – У твоей дочки, той, что кусается и царапается, очень красивый голос.
Фраскита успокоилась, и Анхела вместе с остальными прижалась к матери. Вся семья молча смотрела, как мужчины сгружают мешки.
– А почему бы вам самим не сходить в деревню и не купить там себе хлеба? – наконец закричала Анхела, которую все еще душила ярость.
– Нас там поджидает гражданская гвардия, – объяснил Сальвадор, – не только там, но там особенно, и тот, кто нас накормит, рискует жизнью.
– Вы бандиты? – спросил Педро, заслоняя собой двух младших сестер.
– Бандиты? – будто обращаясь к себе, повторил Сальвадор. – “Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России” – так говорил Бакунин. Трое мужчин, кото[6] рых ты видишь рядом со мной, здешние крестьяне. Мы вместе с другими сражаемся за то, чтобы земля, которую они обрабатывают, принадлежала всем. Батраки с нами, но многие боятся за свои семьи. Для того их и женят, чтобы наплодили малышей, и тогда касики берут их за горло. Им платят столько, чтобы не умереть с голоду, многие детишки и не выживают, но у них всегда остается по одному, и он мешает взбунтоваться, он удерживает их руку. А тот, у кого все дети умерли с голоду, становится отчаянным бойцом! Это для них ты приволокла сюда хлеб. Хлеб для людей, жаждущих мести. Если бы не твое зерно, мы могли бы все сдохнуть в наших горах, не дождавшись помощи и следующего восстания. Счастливого пути и спасибо за хлеб.[7]
Мартирио с облегчением смотрела им вслед. Значит, мельник знал, что делал, обманув ее мать, – мел обратился в хлеб.
Девочка даже не стала задумываться над тем, что будет, когда мятежники развяжут мешки.
В горах
– Эухенио! Каким недобрым ветром тебя занесло в наши горы? – воскликнул человек, неизвестно откуда возникший в этом безлюдном месте.
–
– Затишье. Крестьяне и думать боятся о том, чтобы нас поддержать, и мы воруем еду. Ты был прав: революция так и не началась. Отрави несколько землевладельцев, это ускорит дело.
– Я не стану кусать руку, которая меня кормит! – засмеялся ученый, показывая мертвенно-белые зубы.
– Тогда двух-трех священников. Оказал бы нам такую услугу, помог бы покончить с божественным рабством, – продолжал настаивать Хуан, жестом предложив людоеду спешиться и пробираться следом за ним среди колючих кустов.
– Мне и так проблем с Богом хватает, незачем добавлять. Ту, что шагает там и не желает останавливаться, зовут Бланка, она повитуха, мы идем вместе. Эта упрямица может быть вам полезной. Меня она не слушает, но если вы найдете для нее какое-нибудь занятие, она останется на столько, на сколько понадобится. Она преданная, умелая, и я обещаю, что она будет молчать.
– Слишком поздно она пришла, Сальвадор полгода назад потерял жену, умерла родами. И ребенок не выжил. Но если тебе так хочется, мы ее нагоним.
– А что, сумасшедший каталонец все еще на этом свете? Он так давно баламутит страну, странно, что гражданская гвардия до сих пор с ним не расправилась.
Отряд около часа продирался сквозь заросли и добрался до временного лагеря, где тощие оборванные люди жили в пещерах или под деревьями. Некоторые из них узнали Эухенио.
– Мы здесь недавно. Хорошее убежище. У нас есть несколько раненых, которые рады будут встретиться с тобой и твоими снадобьями, – в конце концов проронил Хуан. – Устраивайся там, рядом с Сальвадором. Он спит в этой пещерке. Насколько я вас знаю, вы снова станете болтать ночи напролет.