Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 18)
Она не видела, откуда в нее полетел первый камень.
Трое сыновей Эредиа, присутствовавшие на церемонии, и пальцем не шевельнули, чтобы ее защитить. Они так долго боялись, как бы отец не женился снова и как бы у него не появились дети от второго брака, что этот неизвестно откуда прилетевший первый камень, возможно, был брошен по их заказу.
Лусия попыталась убежать, упала, и желтый пес, всегда за ней приглядывавший, предвидевший это и следивший издали за церемонией, под градом камней бросился вперед. Он защитил хозяйку, прикрыв ее своим телом.
Фраскита завопила, ее одинокий крик прорезал толпу, и камни лететь перестали. И тогда Бланка, Мария и моя мать направились к сплетенным телам собаки и женщины.
Желтая шерсть и платье в блестках были заляпаны кровью.
Люди, бранясь, рассыпались под напором трех женщин, и больше не было ни камней, ни криков, ни яростного лая: желтый пес умер. Повитухи и моя мать хлопотали вокруг трупа собаки и тела еще не пришедшей в себя Лусии, мужчины наблюдали за ними издали.
Лусия покинула Сантавелу в тот же вечер, в платье с блестками, с аккордеоном на ремне за спиной. Она сыграла напоследок под окнами Фраскиты, и та открыла дверь и дала ей полный мешок еды в дорогу. Они не поговорили, но нежно обнялись, и Лусия, распевая веселую и задорную песенку, ушла странствовать по дорогам в сопровождении тени желтого пса, которого она похоронила в оливковой роще, на месте первой ночи.
Клара
На этот раз ни одна из местных женщин не пришла помогать во время родов. Фраскита жила вне деревни, она отказалась хоронить в Сантавеле своих усопших, открыто водилась с проститутками, плодила рыжих мальчишек и девчонок в перьях – и распугала соседок, тетушек и прочих кумушек.
Солидарность, традиция, любопытство утратили свои права, столкнувшись с общим желанием держаться подальше от семьи Караско. Лишь Бланка и Мария, восполняя отсутствие остальных, обе были здесь.
Клара родилась безлунной ночью.
Схватки у Фраскиты начались под конец дня, едва зимнее солнце ушло в другие края. Педро и Мартирио выскочили так стремительно, что этих новых родов она не боялась. Дорога проложена, младшенькой оставалось лишь двигаться по следам прежних путников. Но эта малышка, наверное, не очень хорошо видела, а может, не любила проторенных путей.
Фраските казалось, она не переживет этой ночи, самой длинной ночи в году, ночи зимнего солнцестояния. Ее поясницу через равные промежутки времени пронзали ножи, удары становились все сильнее, все чаще, она даже кричать не могла и несколько раз теряла сознание.
Опухшими глазами она различала в полумраке комнаты двух хлопочущих женщин. Ей утирали лоб, ей давали пить, ей массировали живот и спину. Она чувствовала, как меняли положение ее тела.
Иногда, когда она возвращалась из забытья, тени заставляли ее сесть, чтобы ребенок спустился. Иногда они, шепча молитвы, пальцами проверяли, насколько раскрылась ее плоть.
Она тонула в безлунной ночи, согретой бормотанием повитух.
Так, значит, цыганка и Мария наконец заговорили между собой! Если только все эти слова не были обращены к ней, женщине в родах, ничего не понимавшей, потому что боль выдирала ее из мира.
Где ее дети? Кто о них заботится? Она не должна была кричать, чтобы не напугать их, но слышала собственные вопли, она не властна была над ревом, словами и стонами, выходившими из ее тела, она извергала все это вместе с водой, которой ее поили. Анита успокоит младших, они понимают ее слова, как второй язык. Анита, ее старшая девочка, такая сильная, такая разумная! Ей ничего не говорили, но она догадалась. Она знала, что живот матери, снова выросший под юбками, что-то в себе таит.
Почему от детей скрывают такие вещи?
Следующая схватка была такой сильной, что Фраскита потеряла нить своих мыслей, а когда пришла в себя, ей померещилась рядом мать, ее кроткое лицо. Старая Франсиска никогда не помогала ей при родах, но часто оставалась где-то в доме, предпочитая заниматься уже рожденными детьми, которые жались к ней, не понимая, что происходит с мамой. Франсиска не могла видеть страданий единственной дочери. Какая же красивая была у нее мама, и как они любили друг дружку, несмотря на трещину, появившуюся между ними после ее замужества!
Ее живот внезапно сжался, и у нее перехватило дыхание.
Женщинам надо бы взять нитку, чтобы указать путь заблудившейся в ее теле девочке. Пусть отправят ей нитку, чтобы за нее ухватиться…
Нитка. Вышивание. Дети, выкроенные из ее плоти бусины, вышитые улыбки, и так много красок на тканях, чтобы выразить радость или горе. Столько красок! Тогда почему же ее так завораживает белый цвет?
Ей надо понять, а чтобы понять, надо снова начать вышивать, снова взяться за работу… Заново сшить края мира, не дать ему обтрепаться, расползтись. Залатать бедного своего Хосе, пока он сам из себя не высыпался. Залатать его, пришить к ее плоти, не то они вскоре пойдут по дорогам поодиночке…
Уснуть… Нет, нельзя… Остаться! Держаться! Она скоро будет здесь… Встретить ее…
Веер-бабочка все еще летел над горами и морями, ожившая тряпочка, которую она без мучений высвободила из своих пальцев. Бабочка дается легче, чем ребенок.
Боже мой! Как жестока жизнь!
Есть молитва, которую она выучила, молитва, которую надо произнести вслух, но губы склеились, и тишайший шепот разорвет ей лицо…
Уйти! Покинуть эту обитель боли! Оставить девочку там, где она теперь, раз ей там хорошо! Может, она спит в тепле. Зачем ее будить? Зачем выдергивать с корнями?
Девочка надолго застряла у выхода из материнского тела, между жизнью и смертью. Она ждала знака – рассвета…
Путь ей указала свеча Бланки.
– Тужься, дочка! – кричала Мария, усевшись Фраските на живот. – Тужься, а главное, не сдавайся! Не засыпай снова, а то ребенок уйдет. Вот она…
– Слезай со своего насеста и занавесь зеркало! – заорала цыганка, когда, все еще путаясь в материнской утробе, показалась малышка. – Накрой зеркало, говорят тебе, чтобы ее душа от нас не ускользнула! Смотри на пламя свечи, дитя мое! Смотри на этот свет! Это он привел тебя сюда, а не его отражение! Отражение – не истина мира, не заблуждайся!
В комнату проник рассвет, и девочка закричала.
– Эта паршивка не любит ночь, – выдохнула взмокшая Мария. – Ну и досталось же нам! Не выдавай таких слишком часто, если не хочешь нас уморить. Знаешь, мне кажется, староваты мы становимся для этого ремесла, пора готовить смену. Младшая Капилья уже несколько месяцев помогает мне как может. Она хорошая девочка.
С улицы кто-то позвал, перебив повитуху. Просили прислать одну из повивальных бабок к сапожнику.
– Едва закончилось здесь, как уже начинается в другом месте! – проворчала тощая старушка. – Вы, стало быть, никогда не перестаете производить на свет малышей? Бланка, пожалуйста, сходи туда ты. Если я прямо сейчас займусь тем ребенком, к вечеру тебе придется меня обмывать!
Бланка улыбнулась:
– Значит, теперь ты разговариваешь со мной, выпускающей ангелочков?
– Когда я вижу, как деревня закидывает камнями бедняжку, которая отдалась мужчине до благословения священника, я говорю себе: должно быть, ты, выпуская ангелочков, не раз предотвратила расправу. Ну да! Нам не так много времени остается провести в этом каменном мире, и глуповато было бы не признаться тебе до того, как ты поможешь мне предстать перед Господом чистенькой. Я очень тебя люблю, Бланка, если оставить в стороне ангелочков, и хотела сказать тебе об этом, пока могу.
– Знаешь, лучше бы нам не начинать болтать. После пятнадцати лет молчания и работы бок о бок трудно будет найти что сказать друг другу. Мы чем-то похожи на старую чету, у нас сложились привычки. Ты, наверное, потратишь последние силы, помогая мне нести наверх лохань с водой. В следующий раз, Фраскита, будешь рожать внизу, на кухонном столе.
Мария со вздохом потащилась к окну и крикнула парню, только что позвавшему их к роженице, чтобы зашел на пару минут в дом Караско и помог дотащить лохань. Он подчинился, чтобы как можно скорее вернуться с повитухой к своей рожающей матери.
Пока несли воду, Фраскита держала на руках завернутую в одеяло крошку, причинившую ей столько страданий. Красота девочки ее заворожила. С первыми лучами солнца цвет лица новорожденной стал удивительно нежным. Светлые, ясные глаза уже были окаймлены длинными темными ресницами, еще не просохшие кудри трепетали от дыхания матери, и их синеватый блеск становился с каждой минутой все ярче.
Повернувшись к окну, девочка, казалось, пристально созерцает свой первый рассвет.
Фраскита дрожала от волнения, она боялась уронить это создание, такое хрупкое, такое прозрачное, разбить крохотную стеклянную жизнь, которую она нарекла Кларой.
Мария так и не поднялась в комнату, в кухне ей стало плохо, и она умерла, а маленькая Клара унаследовала второе имя, теперь ее звали Клара Мария.
Человек с оливами
К тому времени, как родилась Фраскита, у Эредиа было четверо сыновей и ни одной дочери на выданье, а жена его упокоилась в могиле. Две жившие в поместье служанки готовили еду, хлопотали по хозяйству и ласкали детей.
Младший из сыновей страдал странным недугом.
Злая волшебница перерезала нить, соединявшую его волю с его желанием, обрекая добиваться того, чего он не желал, и отворачиваться от того, что любил. Мальчик терзался. Стоило ему чего-то захотеть – и его начинало лихорадить, он не мог встать с постели, но когда ветер желания переставал раздувать паруса его души, разворачивалась его воля. И тогда он мог драться с братьями за обладание тем, что в его глазах не имело ни малейшей ценности, или без всякой радости, играя в бабки с деревенскими мальчишками, добывать гору костяшек. В играх, не забавлявших его, он был непобедим и, набрав от скуки кучу ненужных трофеев, рассыпал их вдоль дороги. Все местные дети ходили, глядя себе под ноги в надежде отыскать блестящие костяшки, разбросанные этим странным Мальчиком-с-пальчик.