Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 10)

Матери не позволено было помочь ей одеться, и та сидела в зале на скамье в ожидании платья дочери, не сомневаясь, что оно окажется прекрасным, уверенная, что снова увидит чудо. Глаза ее сверкали, раскаленный взгляд зашипел бы, упав в холодную воду. Но все ее тело было спокойным, лишь взгляд метался, да трепетал красный петух, вышитый на веере, который дочь подарила ей по случаю свадьбы.

Фраскита ни разу не примеряла платье. Она готовилась к свадьбе в одиночестве. Облачившись в платье, будто в новую кожу, она посмотрелась в осколок зеркала, в котором видны были лишь крохи ее. Но каждый кусочек, который в нем открывался, казался ей лучше прежних. Вплетя в темные волосы белые и золотистые шелковые нити, она подняла их и уложила, затем прикрепила к воткнутому в прическу высокому гребню роскошную фату из белоснежного кружева, тонкого, словно паутина. На текучей живой фате, каскадом льющейся на пол, играли тени и свет. Зеркало вместило каждый завиток, каждую подробность этого шедевра. Фраскита впервые увидела свой глубокий взгляд, чернеющий среди всей этой белизны, увидела свой красивый рот и даже поймала незнакомую прелестную улыбку. Поначалу она испугалась этой чужой женщины, идущей на ее свадьбу, не сразу с ней освоилась. Фраскита несколько раз прошлась по комнате и приняла себя.

Мать не удивилась, когда она открыла дверь своей комнаты, но все же обнять ее не посмела, опасаясь помять платье. Стараясь пригасить горящий взгляд, чтобы не повредить роскошное белое творение, она неспешно рассматривала каждый цветок и каждый стежок, не позволяя себе перебегать от фаты к вышивкам у выреза, но тщательно изучая каждую складочку.

Наконец Фраскита прошла через патио и остановилась на пороге. Свита женщин, ожидавших ее, чтобы проводить до маленькой церкви, окаменела. Слышно было только, как ветер шуршит покрывалами. Фраскита затмила сиянием голубую Деву.

Деревня тотчас почуяла, что эта женщина обретает себя среди завитков белой ткани. Поняла по ее походке, по тому, как она покачивалась, озаренная светом, по свободе и особенной четкости ее движений, что эта плоть полностью себя осознает. И возмутилась, глядя, как она идет, раздвигая свои границы, слыша, как она возвещает о себе, словно барабанный рокот бьется о стены.

Великолепным было полное соответствие платья телу этой юной женщины, внезапно заполнившей пустоту, в которой до того она сжималась.

Одними только взглядами не истребить было это новое, вышедшее на свет существо. Поначалу Фраскита не теряла уверенности, ее будто не задевали ни кружившие около нее взгляды, ни движение толпы, инстинктивно собравшейся, скучившейся, сплотившейся перед ней. Она рассекла толпу, не замедляя шага. Огромная людская масса, разрезанная надвое, молча отползала в стороны, затем, злобно шумя, вновь соединялась у нее за спиной.

Толпа, словно волна, катила следом за ней, словно струя яростно бурлила за кормой.

Она прошла через деревню, поднимаясь и спускаясь по каменным лестницам, загоняя тени в дома, когда платье не могло раскинуться во всю ширь на узких улочках. Ткань растекалась по стенам, разрушая плотины. Камни набухали, будто промокашка.

Это была безудержно хлынувшая на улицы вода. И под лаской белоснежной мягкой ткани солнце дрожало между длинных голых ляжек.

В тени сверкнули несколько блесток. Красотка Лусия не пропускала ни одной свадьбы, она была здесь, только она и радовалась, на все это глядя, ничто от нее не ускользало.

Родителей, шедших следом за невестой к маленькой церкви, постепенно поглотила волна.

О них нещадно злословили.

Искали выход, способ прекратить это позорище, ломали головы, строя предположения, кривились от ярости. Обезображенные, перекошенные лица. Дрожащие от бешенства руки и ноги. Толпа корчилась, ворочалась в пыли, выплевывала желчь, переполнявшую рты. Смотреть было тошно на этот чудовищный шлейф, тянувшийся за невестой. У девушки мурашки бежали по коже под платьем.

Набросились на свекровь:

– Ты же говорила, что твой сын, женясь на Фраските, ничего не получит? Да разве может быть такое платье у бесприданницы? Плохо вы торговались. Вам достается нищая принцесса, все деньги семьи потрачены на тряпки. Ее отец, должно быть, годами втихаря торговал вином Эредиа, чтобы справить ей такой наряд.

Драли глотки, прячась в тени, говорили о красоте ткани, которую вскоре изомнут, судачили, порицали семью за нескромность.

А потом все это вдруг выплеснулось из подворотен на солнечный свет, в лицо невесте.

Никто не желал верить, что невеста сама сотворила это чудо иглой, еще немного – и свадьба была бы загублена.

И тогда Фраскита сдалась.

До тех пор она не оборачивалась, движение ткани ее пьянило, роскошь шелка на время затмила все прочее, но тут она поняла, что вся красота этого уголка мира влилась в ее платье. Поняла, что лишила свою деревню рассыпанных по ней мелких красот, собрав их на своем платье. Равновесие мира нарушилось. Все кругом было безобразным – унылая и голая деревня, серые склоны холма, на щеках у женщин не играл румянец, глаза ни у кого не блестели, солнце светило на нее одну.

И даже падре, ждавший в полумраке нефа, глядел на нее сурово: уж не украла ли она у него кусок ораря, который он ей доверил?

Фраскита услышала, как вдова Караско требует приданого побольше, и поняла, что старик отец вот-вот ввяжется в драку у входа в церковь.

И тогда она подставила себя под взгляды, позволила им разрушить ее красоту и понемногу ссутулилась, потускнела, облупилась.

Вся ушла в свои стиснутые кулачки. Беспорядочное биение сердца скрылось в этом ларчике из пальцев. Она так сильно сжала кулаки, что сначала ей показалось – она никогда больше не сможет их разжать. Никогда больше не будет ни пальцев, ни рук, ни иглы, ни кольца. Ее руки, спрятавшись в складках платья, окончательно закрылись, выжидая, пока в них укроется все, что дрожало внутри.

Красотка Лусия ушла, никто больше не улыбался в тени.

В тот день Фраскита поняла, что своим мастерством себя не украсит, и розы, приколотые к корсажу, одна за другой увяли. Силуэт платья от этого сильно пострадал.

Отцветшая невеста стала уже не так красива, и семьи примирились, теперь можно было войти в церковь, молиться, пить и танцевать.

Моя мать и не пыталась оборвать поникшие головки с пожухшими лепестками, пусть себе уродуют ее приунывший шедевр.

В тот раз никто не узнал, что под каждым поблекшим цветком скрывалась роскошная вышитая роза.

Весь день новобрачную овевал запах умерших цветов, а когда где-то пробило полночь, платье увяло.

– Смотрите! Новобрачная завяла, как цветок! – завопил какой-то ребенок.

Все повернулись к новобрачной, быстро забытой посреди этого праздника, и на тело моей матери обрушился громовой, великолепный, мощный и дружный смех, какого деревня до тех пор не знала.

Не осталось никакого следа за кормой и никакой родниковой воды, ничего не осталось, кроме оглушительного рева грязной волны.

Она сбила с ног мою мать.

Молодую чету со смехом отвели в брачный покой и, пошатываясь, ушли допивать вино и догуливать ночь.

Смех догорал много лет. Изредка вспыхивал, как тлеющий пожар. Его сразу узнавали, он мог в любую минуту зародиться в глотке старухи, и та беспричинно обнажала расшатанные зубы. И всегда его подхватывали глотки по соседству. Этим смехом заражались, он передавался, как передаются болезни, и лица лопались, раскрывались, будто гранаты. В воздухе всегда оставалось несколько зернышек, готовых прорасти у кого-нибудь во рту. Время от времени деревню сотрясали взрывы хохота, люди до колик смеялись над женщиной, которая венчалась в белом платье и увяла в день своей свадьбы.

Об этом сложили песню.

Медовый месяц

Моя мать посмотрела на тяжелое белое платье, упавшее к ее ногам, и присела на корточки, чтобы собрать расплескавшуюся ткань.

По ту сторону ширмы ждал разморенный в ночном комнатном тепле мужчина.

Ее знобило за слабым заслоном из дерева и ткани. Ее дрожь передалась нарисованным цветам.

Она встрепенулась, услышав долетевшую из темноты мелодию аккордеона – свадебный подарок пропащей девки.

Наконец она вышла в сорочке. Ее сосредоточенное лицо обрамляли густые и мягкие черные волосы. Лежащий на кровати мужчина поманил ее к себе.

И разом, не медля, ни слова не сказав, в нее вошел.

Грубое полотно, на котором она, мечтая об этой первой ночи, вышила их инициалы, раздражало голые ягодицы, кожа горела от того, что терлась о простыню под навалившимся и быстро толкавшимся в нее мужчиной. Он яростно в нее вцепился, грубо раздвигал ляжки и так тискал груди, что она прикусила язык, чтобы не закричать. Он стал ей более чужим, чем был до помолвки, когда смотрел на нее во время мессы, а она стыдилась отвечать на его взгляды, чувствуя, как тяжело они липнут к ее губам, грудям и бедрам.

Теперь он входил в нее, уже на нее не глядя.

Все закончилось быстро. Скрип затих. Он рухнул на нее и вышел, отделился от взрезанного им посередине тела.

Моя мать неподвижно лежала с раскинутыми ногами, беззащитная, в задранной до плеч сорочке, и ждала, не произойдет ли что-нибудь еще. Она прислушивалась к каждому нервному волоконцу, исследовала саднящую кожу, выискивая наслаждение, которое ее тело, отдаваясь, надеялось получить в обмен. Пока длился праздник, ее муж был оживленным и словоохотливым, теперь же он молча лежал рядом с ней, и его кожа нигде не соприкасалась с ее телом. Тяжелая масса волос моей матери, рассыпавшаяся под ними обоими, укрывала треть кровати синеватым сумраком.