Карлос Сафон – Узник Неба (страница 14)
Просыпаясь под утро, Фермин часто слышал, как Мартин разговаривал в своей камере. Тайком подкравшись как-то к решетке и напрягая слух, Фермин сумел различить отголоски словесной баталии: Мартин ожесточенно спорил с кем-то, кого он называл «сеньор Корелли». И судя по смыслу звучавших реплик, упомянутый сеньор Корелли являлся фигурой зловещей, чтобы не сказать роковой.
Однажды ночью Фермин зажег припасенный огарок последней свечи и поднял его повыше, чтобы осветить камеру напротив. В результате он убедился, что Мартин находился в ней один и оба голоса — писателя и этого самого Корелли — исходили из одних уст. Мартин описывал круги по камере, а когда их взгляды на миг скрестились, Фермину стало ясно, что его сосед попросту его не видит. Писатель вел себя так, будто стен тюрьмы не существовало вовсе, и его диалог с неведомым сеньором происходил где-то далеко от горы Монтжуик.
— Не обращайте внимания, — пробормотал номер пятнадцатый в темноте. — Каждую ночь повторяется одно и тоже. Заливается колокольчиком. Несчастный человек.
Наутро Фермин попытался расспросить писателя о загадочном Корелли и об их ночных беседах. Мартин удивленно посмотрел на него, смущенно улыбнулся и ничего не ответил. В другой раз, когда Фермин не мог заснуть из-за холода, он снова, прижавшись к решетке, слышал, как Мартин вел диалоге одним из своих невидимых друзей. В ту ночь Фермин осмелился вмешаться.
— Мартин? Это Фермин, ваш сосед напротив. Вы хорошо себя чувствуете?
Мартин приблизился к прутьям, и Фермин увидел, что лицо писателя залито слезами.
— Сеньор Мартин? Кто такая Исабелла? Вы только что о ней говорили.
Мартин пытливо посмотрел на него.
— Исабелла — единственное, что осталось хорошего на этом свете, — высказался писатель с несвойственным ему ожесточением. — Если бы не она, не жаль было бы поджечь весь дерьмовый мир и позволить ему выгореть дотла.
— Простите, Мартин. Я не хотел вас тревожить.
Мартин отступил, скрывшись в тени. На следующее утро его нашли почти без сознания: скорчившись, он трясся над лужей крови. Ханурик заснул, сидя на стуле, и Мартин, воспользовавшись моментом, изодрал запястья камнем, вскрыв себе вены. Он был мертвенно бледен, когда его укладывали на носилки, и Фермин не надеялся увидеть беднягу вновь.
— Не волнуйтесь за приятеля, Фермин, — утешил номер пятнадцатый. — Будь на его месте кто другой, он отправился бы прямиком в мешок, но Мартину господин комендант не даст умереть. Бог знает почему.
Камера Давида Мартина пустовала пять недель. Обратно Ханурик принес его на руках, как ребенка. Его и не различить было в белой пижаме, а руки были забинтованы до локтей. Мартин никого не узнавал и провел первую ночь, разговаривая сам с собой и заливаясь смехом. Ханурик поставил стул вплотную к решетке камеры и ночь напролет дежурил около больного, скармливая ему кусочки сахара, которые стянул в комнате офицеров и припрятал в карманах.
— Сеньор Мартин, пожалуйста, не говорите таких ужасных вещей, иначе Бог вас накажет, — шептал надзиратель, просовывая сквозь прутья лакомство.
В миру номер двенадцатый был доктором Романом Санаухой, заведующим терапевтическим отделением клинической больницы. Человек цельный, он оказался невосприимчив к вирусу идеологического бреда и массовой истерии. Совесть и нежелание доносить на друзей довели его до тюремной камеры. Очутившись в крепости, арестанты автоматически теряли право иметь профессию. За исключением тех случаев, когда их профессиональные навыки могли быть полезны господину коменданту. Квалификация доктора Санаухи вскоре получила должное признание и высокую оценку.
— К сожалению, я не располагаю необходимыми медицинскими средствами, — объяснил господин комендант. — Реальность такова, что у государства иные приоритеты и его мало волнует, что кто-то из вас гниет от гангрены в камере. После долгих баталий мне удалось добиться, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки и нам прислали плохо укомплектованную аптеку и коновала, которого, по-моему, не приняли бы даже уборщиком на ветеринарный факультет. Но это все, чем мы располагаем. Я осведомлен, что прежде, чем соблазниться ложью о нейтралитете, вы являлись довольно известным врачом. По причинам, не имеющим к делу отношения, я лично заинтересован в том, чтобы заключенный Давид Мартин не покинул нас преждевременно. Если вы согласитесь сотрудничать и поможете поддержать его в сносном состоянии, я обещаю вам, что, учитывая обстоятельства, сделаю ваше пребывание тут терпимым. Также я лично позабочусь, чтобы ваше дело пересмотрели и изменили приговор, сократив срок заключения.
Доктор Санауха только вздохнул.
— До меня доходили слухи, что кое-кто из заключенных считает, будто у Мартина не все дома, что называется. Это верно? — осторожно поинтересовался господин комендант.
— Я не психиатр, но, по моему скромному мнению, состояние Мартина нестабильно.
Господин комендант обдумал услышанное.
— И сколько, на ваш профессиональный взгляд, он может еще продержаться? — спросил комендант. — Живым, я хочу сказать.
— Не знаю. Тюремная атмосфера неблаготворно влияет на здоровье.
— А в твердом уме? Сколько еще Мартин, по-вашему, сможет сохранять ясность рассудка?
— Недолго, я полагаю.
Господин комендант любезно предложил доктору сигарету, тот отказался.
— Вы питаете к нему уважение, правда?
— Я едва его знаю, — отвечал доктор. — Он производит впечатление хорошего человека.
Комендант усмехнулся:
— При этом он прескверный писатель. Наихудший из всех, когда-либо рождавшихся в нашей стране.
— Господин комендант — знаток мировой литературы. Я в этом совсем не разбираюсь.
Комендант пригвоздил ею к месту ледяным взглядом:
— За меньшие дерзости я отправлял заключенных на три месяца в карцер. Немногие сумели выжить, а те, кто уцелел, вернулись в более жалком виде, чем ныне выглядит ваш друг Мартин. Не воображайте, что диплом предоставляет вам какие-то привилегии. В личном досье указано, что у вас имеется жена и три дочери. Ваша собственная судьба, равно как и судьба всей вашей семьи, зависит только от того, насколько вы окажетесь мне полезным. Я понятно выразился?
Доктор Санауха откашлялся.
— Да, господин комендант.
— Спасибо, доктор.
Время от времени комендант просил Санауху осмотреть Мартина, ибо злые языки утверждали, что тюремный лекарь не заслуживал доверия. Жуликоватый коновал, занятый оформлением актов о смерти, похоже, забыл, что существуют меры профилактики. В конце концов его все-таки уволили.
— Как себя чувствует пациент, доктор?
— Он очень слаб.
— Понятно. А его галлюцинации? Он по-прежнему разговаривает сам с собой и воображает невесть что?
— Никаких перемен.
— Я читал в ежедневнике ABC великолепную статью моего друга Себастьяна Хурадо, где он пишет о шизофрении, болезни поэтов.
— Я не имею соответствующей квалификации, чтобы подтвердить подобный диагноз.
— Но ее у вас достаточно, чтобы не дать ему умереть, не так ли?
— Я попытаюсь.
— Вы должны не просто попытаться, а сделать для этого все возможное. Подумайте о своих дочерях, юных и беззащитных, когда вокруг столько жестокости и столько красных,[23] прячущихся по углам.
Прошло несколько месяцев, и доктор Санауха проникся искренней симпатией к Мартину. Однажды, когда они с Фермином докуривали один чинарик на двоих, доктор поделился с ним тем, что сам узнал о жизни человека, которого некоторые, посмеиваясь над его бреднями и статусом официального безумца тюрьмы, прозвали Узником Неба.
6
— Если хотите знать правду, то я думаю, что к тому моменту, когда Давида Мартина привезли сюда, он уже пребывал в плохом состоянии. Вы слышали что-нибудь о шизофрении, Фермин? Новомодное словечко, теперь оно занимает одно из почетных мест в лексиконе господина коменданта.
— У нас обычно говорят «шиза».
— Не вижу повода для шуток, Фермин. Болезнь очень тяжелая. Я не специалист, но мне встречались подобные случаи. Очень часто пациенты слышат голоса, видят или вспоминают людей и события, которых никогда не было и в помине… Рассудок постепенно отказывает, и больные перестают отличать реальность от вымысла.
— Как и семьдесят процентов испанцев… И вы считаете, доктор, что бедняга Мартин страдает этим заболеванием?
— Не осмелюсь утверждать наверняка. Ведь я уже говорил, что не занимаюсь психиатрией. Но полагаю, что налицо ряд классических симптомов.
— Может, в данном случае такая болезнь является благословением…
— Она не может быть благословением, Фермин.
— А он сам понимает, что, скажем так, не здоров?
— Сумасшедшему всегда кажется, что с ума сошли все остальные.
— И это относится, как я уже говорил, к семидесяти процентам испанцев…
Со сторожевой вышки за ними очень пристально следил охранник, как будто пытаясь прочесть по губам, о чем они беседуют.
— Говорите тише, а то нам еще и нагорит.
Доктор взял Фермина под локоть, и, повернувшись к вышке спиной, они направились в дальний конец двора.
— В нынешние времена даже у стен есть уши, — заметил доктор.
— Теперь осталось только, чтобы нам повышибали мозги. Если бы у нас осталось одно полушарие на двоих, может, тогда мы отсюда и выбрались бы, — проворчал Фермин.
— А знаете, какой разговор состоялся у нас с Мартином, когда я в первый раз осматривал его в покоях господина коменданта?