Карлос Сафон – Марина (страница 36)

Тогда я испугался, что заключение его врачей было неутешительным, что надежда последних месяцев исчезла и Герман пытался излить свое горе. Я же задавался вопросом, где была Марина, почему не поддерживала отца в столь трудное время…

А потом старик поднял взгляд. Достаточно было посмотреть ему в глаза, чтобы все понять. Правда предстала передо мной с беспощадной отчетливостью, как суровая реальность после волшебного сна. Как холодный, отравленный кинжал, который ранил прямо в душу, без надежды на выздоровление.

— Где Марина? — спросил я почти шепотом.

Герману не удалось вымолвить ни слова. Да и не нужно было. Я понял по его глазам, кому на самом деле нужны были еженедельные визиты в больницу Сан-Пабло. Понял также, что доктор из Ла-Пас лечил не Германа. Понял и то, что радость и надежда, которыми лучился Герман по возвращении из Мадрида, совершенно не касались его собственного здоровья. Марина обманывала меня с самого начала.

— Болезнь матери… — тихо сказал Герман, — передалась моей Марине, дорогой Оскар…

Мои веки опустились, словно каменные плиты, и мир вокруг стал медленно рушиться. Герман снова обнял меня, и я расплакался как несчастный идиот в этом заброшенном зале старого особняка. Тем временем Барселону накрыла пелена дождя.

Из окон такси больница Сан-Пабло показалась мне городом, затерявшимся в тучах, с множеством заостренных башен и невообразимых куполов.

Герман переоделся в чистый костюм и теперь молча сидел рядом. У меня на коленях лежал сверток в самой яркой подарочной упаковке, которую можно было достать. Когда мы прибыли на место, лечивший Марину врач, некий Дамиан Рохас, оглядел меня сверху вниз и объяснил, как себя вести. Марину нельзя было утомлять. Нужно было показывать позитивный настрой и оптимизм. Это она нуждалась в моей поддержке, а не наоборот. Я пришел сюда не для того чтобы плакать и жалеть себя, а для того чтобы помочь Марине. Если эти правила были для меня невыполнимыми, возвращаться не стоило.

Дамиан Рохас был молодым врачом, едва закончившим обучение. Он разговаривал жестко и нетерпеливо, а со мной еще и не слишком вежливо. При других обстоятельствах я принял бы его за высокомерного кретина, но что-то в нем подсказывало, что такая манера поведения была лишь его способом выжить и как-то обособиться от своих пациентов.

Мы поднялись на четвертый этаж и пошли по бесконечно длинному коридору. Там пахло как в любой больнице — болезнью, дезинфекцией и освежителем воздуха. Как только я оказался в этом крыле здания и вдохнул этот смешанный запах, меня покинули остатки смелости. Герман вошел в палату первым. Он попросил меня подождать снаружи, чтобы заранее предупредить Марину о моем приходе. Я чувствовал, что Марина не захочет, чтобы я видел ее здесь.

— Пусть лучше я сначала поговорю с ней, Оскар…

Я ждал. Коридор представлял собой длинный проход с бесчисленными дверьми и отдаленным эхом голосов. Мимо молча проходили люди с искаженными от боли и горя лицами. Я то и дело повторял про себя наставления доктора Рохаса.

Они вроде бы помогали. Наконец, Герман показался из-за двери и кивнул мне. Я сглотнул и вошел в палату. Герман остался снаружи.

Палата была прямоугольным помещением, в котором солнце освещало лишь малую часть. За окнами на большое расстояние простиралась улица Гауди. Башни собора Саграда-Фамилиа делили небо пополам.

Внутри было четыре кровати, разделенных неровными занавесками, через которые было видно силуэты других посетителей, словно в китайском театре теней. Марина занимала последнюю кровать справа, рядом с окном.

Сложнее всего было выдержать ее взгляд в первые несколько секунд. Ее тут постригли под мальчика, и без своей пышной шевелюры девушка казалась обнаженной и беззащитной. Я больно прикусил себе язык, чтобы подавить слезы, поднимавшиеся из глубины души.

— Пришлось подстричься, — угадала она мои мысли, — для обследований.

Я увидел у нее на шее и затылке следы, на которые даже смотреть было больно. Я выдавил улыбку и протянул ей сверток.

— Мне нравится, — сказал я вместо приветствия.

Она взяла сверток и положила себе на колени. Я подошел и молча сел рядом. Она взяла мою руку и сильно ее сжала.

Марина похудела. Даже под больничной сорочкой белого цвета было видно торчащие ребра. Под глазами залегли темные тени.

Губы превратились в тонкую сухую полоску, а глаза с пепельным отливом больше не блестели. Непослушными руками она раскрыла сверток и достала оттуда книгу. Полистав ее, Марина с любопытством посмотрела на меня.

— Тут все страницы пустые…

— Пока — да, — ответил я. — Но мы с тобой знаем одну интересную историю, которая может лечь в основу этой книги…

Марина прижала книгу к груди.

— Как там Герман? — спросила она.

— Хорошо, — солгал я. — Немного устал, но держится хорошо.

— А ты? Как ты?

— Я?

— Нет, я. Кто же еще?

— Со мной все хорошо.

— Еще бы ты ответил по-другому, после наставлений сержанта Рохаса.

— Я скучал по тебе.

— Я тоже.

Слова повисли в воздухе. Довольно долго мы в молчании смотрели друг на друга. Я видел, что Марина постепенно теряла безупречное самообладании.

— Ты имеешь право меня ненавидеть, — сказала она наконец.

— Ненавидеть? За что?

— Я обманула тебя, — ответила Марина. — Когда ты пришел вернуть часы Германа, я уже знала, что больна. Но мое эгоистическое желание иметь друга победило… и боюсь, в какой-то точке мы сбились с пути.

Она посмотрела в окно.

— У меня нет к тебе ненависти.

Она снова сжала мою руку, а потом поднялась и обняла меня.

— Спасибо за то, что был мне самым лучшим другом, — прошептала она мне на ухо.

Я стал задыхаться. Захотелось как можно скорее убежать оттуда. Марина изо всех сил прижалась ко мне, а я попросил ее ни за что ни за что не замечать, что я плакал. Иначе доктор Рохас шкуру с меня спустит.

— Если ты ненавидишь меня только чуть-чуть, он не будет против, — сказала она. — Уверена, это пойдет на пользу моим лейкоцитам. Или как их там.

— Значит, только чуть-чуть.

— Спасибо.

Глава двадцать седьмая

За несколько недель Герман Блау стал моим лучшим другом. Как только в половину шестого заканчивались занятия в интернате, я бежал к старому художнику. Мы брали такси до больницы и сидели с Мариной весь вечер, пока медсестры нас не выгоняли.

Проходя от Саррьи до улицы Гауди, я увидел, что зимой Барселона кажется самым унылым городом на свете. Истории, которые рассказывал Герман, и его воспоминания, стали моим собственными.

Много времени мы проводили, ожидая в пустынных коридорах больницы, и Герман делился со мной переживаниями, о которых не знал никто, кроме его покойной супруги. Он рассказывал мне о годах учебы у маэстро Сальвата, о своем браке и о том, как Марина помогла ему пережить утрату жены. Он поведал мне свои страхи и сомнения. Сказал, что все, в чем он был уверен всю свою жизнь, оказалось иллюзией, а многие уроки, которые судьба его уготовила, никому учить не стоит. И я, в свою очередь, впервые поговорил с ним откровенно — о Марине, о своих мечтах стать архитектором, — и это в те дни, когда я вообще перестал верить в какое-либо будущее для себя. Я рассказал ему о своем одиночестве и о том, как до встречи с ними мне казалось, что я попал в этот мир по ошибке. А еще о том, как мне страшно было их теперь потерять. Герман выслушал и понял меня. Я знал, что мои слова были лишь попыткой разобраться в собственных чувствах и дать им волю.

У меня остались совершенно особые воспоминания о Германе Блау и тех днях, что мы провели у него дома и в коридорах больницы. Мы оба знали, что кроме Марины у нас нет ничего общего и при других обстоятельствах мы и слова бы друг другу не сказали.

Я всегда думал, что Марина стала собой благодаря ему, и не сомневался, что и мой скромный личностный рост в большей степени, чем мне бы хотелось, являлся его заслугой.

Я храню каждое его слово и совет под ключом в сокровенном уголке памяти, уверенный, что когда-нибудь они помогут мне унять мои собственные страхи и сомнения.

В марте дождь шел почти каждый день. Марина писала историю Кольвеника и Евы Ириновой в книге, которую я подарил, а десятки врачей и прочий медперсонал носились с обследованиями, анализами, потом снова с обследованиями и снова с анализами. Я вспомнил обещание, которое как-то дал Марине в фуникулере Вайвидреры, и начал работать над строительством собора. Ее собора.

В библиотеке интерната я взял книгу о Шартрском соборе и приступил к чертежам деталей для своей модели. Для начала я вырезал их из картона. Потом, после долгих мучений, убедивших меня, что я не смогу сконструировать и телефонную будку, я заказал детали из дерева у столяра на улице Маргенат.

— Что думаешь сделать, паренек? — заинтригованно спросил он. — Радиатор?

— Собор.

Марина с любопытством наблюдала за тем, как я сооружал для нее маленький собор, сидя на подоконнике. Иногда она отпускала такие шутки, что я не мог заснуть несколько дней, вспоминая их.

— Не слишком ли ты торопишься, Оскар? — спросила как-то она. — Как будто думаешь, что я умру уже завтра.

Мой собор быстро прославился среди других пациентов в палате и их посетителей. Донья Кармен, уроженка Севильи восьмидесяти четырех лет, которая занимала соседнюю с Мариной койку, то и дело поглядывала на меня со скептицизмом.