Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 87)
Однако в начале весны, в последний вечер зимовки наших докучливых соседей, снова призванных на службу пизанцами, мы с Андреа, будто влекомые неведомой силой, подкрались к той лачуге. Нам любопытно было узнать, каким будет их последнее празднество. Спрятавшись за живой изгородью, мы широко раскрытыми глазами наблюдали это зрелище, завораживающее и в то же время ужасающее, ведь в нем, казалось, воплотились наихудшие образы, какие священник в Сан-Панталео только мог вызвать в нас своими покаянными проповедями. Над огнем крутился огромный вертел с последним украденным у нас козленком, жир капал и шипел на углях. Две простоволосые босые женщины танцевали у костра, а солдаты, рассевшиеся кругом, попивая наше вино, хохотали и хлопали в ладоши. Это в самом деле походило на сцену адского шабаша, где демоны воплощались в пьяных мужланах с грубыми лицами, изуродованными у многих ссадинами и шрамами, или в созданиях греха и похоти, женщинах, что так безудержно и бесстыдно плясали, задирая юбки.
Но только мы собрались потихоньку ускользнуть, как чьи-то пальцы мертвой хваткой впились нам в плечи. Оказывается, два солдата из тех, что, даже опьянев, привычно остаются начеку, заметили наше присутствие задолго до того, как мы заметили их. Они оторвали нас от земли и потащили на поляну, к костру, хохоча и выкрикивая: «Вот и еще пара дроздов на вертел», – а там грубо швырнули на землю. Самый безобразный из всех, великан с рыжей бородой и горящими глазами, приставил мне к горлу длинный меч, вопрошая замогильным голосом: «Ну, братцы, как нам поступить с этими пизанскими шпионами?» Все снова расхохотались, должно быть оценив солдатскую шутку, но мы с Андреа, не поняв их юмора, умирали от страха. Помню, штаны у братишки были насквозь мокрые, он надул под себя. Рыжебородый солдат ткнул в него пальцем, и хохот стал еще громче. Другой, осветив наши лица горящей головней, бросил, что мы, мол, чистые да кудрявые, словно девчонки, так, может, нас и для чего более приятного попользовать. Страх наш усилился, но, к счастью, одна из плясуний, услышав, что солдат предпочитает мальчиков девочкам, разозлилась и огрела его поленом.
Тут огненнобородый гигант, бывший у них за главного, решил, что шутка затянулась. Он мигом утихомирил вояк и женщин, да и козленок как раз поспел. Добродушно ухмыльнувшись, он поднял нас своими ручищами, посадил рядом с собой, сунул по деревянной чаше вина, некогда нашего, и по зажаренной, сочащейся жиром ножке козленка, тоже нашего. Нелепое празднество, но нам казалось, что это и есть настоящая, свободная жизнь, о которой мы так мечтали. Мы восхищались их чувством товарищества, общности сильных, независимых мужчин, которые вольны делать что, как и когда хочется, идти куда вздумается, свободных от диктата государства, священников и семьи, плюющих на законы и правила. И когда среди ночи нас спросили, хотим ли мы отправиться с ними в Пизу, мы с Андреа, опьяненные вином и теплом костра, в один голос выкрикнули «да». И сбежали не оглядываясь, не вернувшись даже попрощаться со стариками.
Так началась моя солдатская жизнь. Я стал Аккаттабригой, Забиякой, поскольку в любой стычке оказывался первым, кто с криком, не раздумывая, бросался в бой, как раньше, в Кампо-Дзеппи, первым поднимался с восходом, первым принимался мотыжить землю: бездумно, словно скотина, делающая то, что ей должно делать, повинуясь инстинктам или силе привычки. Вот и меня теперь вел примитивный инстинкт каждого живого существа, свойственный даже самым презренным тварям, вроде свиньи или курицы, – остаться в живых, отложить, отсрочить, насколько это возможно, роковой момент, когда это тело умрет, распадется на куски: кусок туда, кусок сюда – голова, ножка, крылышко… А чтобы справиться с этой задачей, пришлось приноровиться орудовать инструментами, не слишком отличающимися от деревенских кос, секачей или топоров. Завести привычку наносить удар не раздумывая, мотыжить не землю, а живую плоть, руку или ногу, вспахивать брюхо, выворачивая клубок длинных червей-кишок, раскалывать черепа, словно докучливые камни, что мешают вести борозду, пожинать человеческие жизни, будто спелые колосья в разгар лета, орошать землю вязкой и липкой кровью. Такая уж это штука – война. Тяжкая работа. Грязная. Такую только по привычке и делаешь. Не задумываясь.
Милостью Господа нашего исполнять эту работу, вызывавшую у меня стойкое отвращение, мне почти не приходилось. В армию мы попали в краткий период иллюзорного мира и в итоге пополнили ряды флорентийской солдатни в Пизе, по большей части возводившей новую крепость и старавшейся держать в узде город и округу. Реальных стычек не было, мы лишь время от времени совершали карательные вылазки в какую-нибудь деревню, где недавно убили сборщика налогов или солдата, позволившего себе излишнюю вольность в отношении женщины. Противостояла нам обычно горстка угрюмых крестьян, вооруженных косами и вилами, одного наши арбалетчики подстреливали издалека, остальных обращали в бегство, а мы, пехота, жгли и грабили, впрочем не особо усердствуя, а, как наставлял командир, больше для острастки. И женщин чтоб не насиловать.
В Пизе мы с Андреа отыскали семью двоюродного брата, Монте ди Паскино, он там гарнизонных лошадей подковывал. Монте вместе еще c одним парнем из Винчи, Нанни ди Ферранте, жил и работал в приходе Санта-Мария-Маддалена. Наши встречи чуток поуменьшили тоску по дому, я-то скучал не сильно, а вот Андреа, случалось, даже плакал ночами, так хотел вернуться в Кампо-Дзеппи, но тут уж никуда не денешься, пока срок службы не кончится. Что до столь желанной свободы, то ею здесь и не пахло, напротив, мы оказались в рабстве куда худшем, чем прежде, только хозяином теперь был не отец, а Республика, которой мы служили цепными псами, помогая порабощать другие города и государства. Обретались мы в квартале Гуаццалонго, или же Кинцика, в окружении кожевенных мастерских и узких улочек, посвященных, если верить названиям, несколько иному ремеслу: переулков Магдалины, Красоток, Зачатьевского… А двоюродный брат наш жил ровнешенько посередке. Так что все свое грошовое жалованье мы растрачивали в тамошних остериях, на вино и мимолетные удовольствия со случайными подружками.
Боевым приемам нас обучал в крепости сам начальник стражи. Нам, деревенским, назначено было стать рядовыми пехотинцами, теми, кого в настоящем бою посылают вперед, на убой, чтобы вымотать врага; к счастью, настоящих сражений в наших краях уже давно не случалось. Упражнения, всегда начинавшиеся с молитвы во имя Господа и мессера святого Георгия, были суровы и жестоки, а главный урок – простым и ясным, без лишней болтовни: убей, если не хочешь быть убитым. Перед тобой не человек, а тот, кто хочет тебя уничтожить, нужно просто быть быстрее и проворнее. Мы упражнялись непрерывно: движениям предстояло стать инстинктивными, чтобы выполнять их не раздумывая, привычно. И тело для этого нужно сильное, приученное, ведь бой – все равно что работа на земле, целый день, от рассвета до заката. Битвы выигрываются не единственным блестящим подвигом рыцаря, а трудовым потом тех, кому дольше удастся выдержать ближний бой. Кто пал, сраженный скорее усталостью, нежели вражеским ударом, – тот мертв. Лишь немногим из тех, кто остался лежать на земле, посчастливилось выжить, да и везением это назовешь далеко не всегда, плен, тюрьма могут обернуться бесконечным адом, где есть лишь голод и болезни, а малейшая рана – ужасной агонией. Так что в плен лучше не попадать, невозмутимо повторял наставник. И ран лучше не получать. И не умирать.
Первым приемом, что нам предстояло освоить, были объятия, но не любовные, как между мужчиной и женщиной, а объятия смерти. Нас учили биться голыми руками, пуская в ход локти, колени, даже зубы, рвать, кусать: так дерутся животные, так воевали и люди, пока не изобрели оружие. Поначалу мы с Андреа смеялись, считая это обычной дракой, вроде тех, что мы и сами мальчишками затевали на гумне в Кампо-Дзеппи. Но на самом-то деле все оказалось совсем иначе, наставнику и его солдатам всякий раз удавалось повалить нас, заломить руки, заставить корчиться от боли или так сдавить горло, что, пожелай они, мы были бы уже мертвее мертвого. Именно в одном из таких объятий я пропустил удар, сломавший мне нос, вдавив его в лицо, и с тех пор ношу уродливую маску Аккаттабриги.
Потом отрабатывали поединки на деревянных тесаках, получая очко за каждый хороший удар. Тут уж с нами, вчерашними деревенщинами, все стало ясно. Вместо схваток нас, вооружив лопатами и мотыгами, куда чаще использовали теперь в качестве вспомогательных сил: тех, кто горбатится, таская снаряжение, кто пилит и возит бревна для строительства мостов через водные преграды, кто копает, выравнивая дороги, отрывая траншеи или возводя насыпи, кто жжет поля и дома на вражеской территории. Так что выдали нам только по кожаной куртке, круглому деревянному щиту, шлему, короткому тесаку да кинжалу. Ремесло воина, рыцаря или латника, оказалось не для нас.
Наставник наш, весь покрытый шрамами капитан стражи, доблестно сражался в войнах прошлых лет, в баталиях, что представали в его рассказах невероятными легендами, битвами гигантов: Сан-Романо, Ангиари. Он носил имя Якопо ди Нанни, родом из Кастельфранко-ди-Сотто, совсем недалеко от нас, но все звали его Аккаттабрига, и то же прозвище унаследовал от него я.