Карла Валентайн – Патологоанатом. Истории из морга (страница 47)

Говорят, что Альберт Эйнштейн когда-то заметил: «Безумие всегда имеет одно и то же содержание, но всегда ожидает разных результатов». Говорил он это на самом деле или нет, неизвестно, но суть верна. Что, собственно, могло измениться, если я ничего не меняла? Наверное, я могла бы продать душу дьяволу за таланты и богатство, превосходящие всякое мыслимое воображение. Я могла бы заработать достаточно денег для того, чтобы объехать Южную Америку и Юго-Восточную Азию. Проблема заключалась в том, что я не верила в дьявола и не имела терпения копить тысячи фунтов.

И я сделала нечто настолько драматическое, насколько у меня хватило фантазии. Несмотря на мои мечты работать в морге, несмотря на все, что я вложила в свою карьеру, несмотря на то, что я слилась со своей работой, я знала, что мне надо что-то изменить.

Я уволилась из морга.

Я ушла жить в монастырь, потому что мне хотелось мира и покоя. Я хотела отвлечься от боли и от мыслей о человеке, который ее причинил, а также уйти от людей, которые ежечасно мне об этом напоминали. Я хотела на какое-то время удалиться от людей, вообще. Мне хотелось подумать о моих дальнейших действиях и поступках в уединении, чтобы меня не отвлекали тысячи мелочей и пустяков: громкоговорители в метро; продавцы халяльных блюд, горевшие желанием поболтать со мной, даже если у меня было паршивое настроение и не хотелось никого видеть; бывшие кавалеры, которые, напившись, слали мне среди ночи свои идиотские СМС; и даже моя семья, которая считала, что я совсем свихнулась. Я превосходно понимала, что и зачем я делала. Впервые в жизни я была свободна – я могла отдыхать, ничего не делать и приводить в порядок свои мысли. Если бы я была богатой, то могла бы отправиться на фешенебельный спа-курорт. Я бы «нашла себя», наслаждаясь дорогим массажем с бесценными массажными маслами, я плавала бы в ароматных ваннах и дышала по законам йоги. Но я не была богатой и не хотела так проводить время. Мне надо было прислушаться к себе и побыть одной. Я принялась за поиски и узнала, что можно жить в монастыре всего за 20 фунтов в день. После месяца «безработицы» я поселилась в монастыре.

Каждому, кто видел «Отца Теда» или «Действуй, сестра!», жизнь в таком религиозном учреждении, как монастырь, представляется сплошным комедийным сюжетом. Не могу сказать обо всех монастырях, но мой выглядел именно так. Это было потрясающее время!

Мне отвели крохотную комнатку с окном, обставленную кое-какой мебелью, оснащенную обогревателем, который я просто обожала, и распятием на стене. Этого было для меня больше, чем достаточно.

Монахини строго соблюдали все литургические уставы, сутки делились службами. Первую, заутреню, служили в половине шестого утра. Потом были

Служба перед мессой 7 часов утра

Месса 7.30 утра

Час третий 9.15 утра

Час шестой 12.10 дня

Час девятый 3.15 дня

Первая вечерняя служба 4.30 дня

Вторая вечерняя служба 8.15 вечера

Еду в монастыре принимали тоже по расписанию: завтрак в 8.15, обед в 12.30 и ужин в 6.15. Я, однако, имела полную свободу делать то, что мне хотелось. Я могла посещать службы, но это было необязательно. Я могла есть вместе с монахинями, но смогла и уклоняться от этого. Я могла пить чай или кофе и есть печенья. Много времени я проводила в потрясающей библиотеке, и даже нашла там экземпляр Дантовской «Божественной комедии» 1903 года издания. Перед входом в библиотеку находилась небольшая прихожая, где был камин и два кресла-качалки. Я сидела и писала – идеи для книги, статьи в блоге, которые я намеревалась опубликовать, и целый список вещей, которые я собиралась успеть сделать до своей смерти. В монастыре был даже человек, похожий на миссис Дойл из «Отца Теда» – молоденькая польская девушка по имени Элизабет. Каждый вечер, около девяти часов, после службы, она приходила ко мне в келью, зная, что я, как раз, собиралась спать, и приносила с собой горячие сладкие напитки. Никогда раньше я не пила ничего подобного, но в монастыре такие вещи воспринимаются, как нечто абсолютно нормальное. Сочетание покоя и горячих молочных коктейлей и полной тишины успокаивали то, что я могла считать моей душой.

Я столько лет восстанавливала и реконструировала других людей, что теперь чувствовала себя не в своей тарелке, занимаясь реконструкцией самой себя.

Отец Конноли, священник монастыря, обычно присутствовал на монастырских трапезах. Он был родом из Шотландии, носил очки с неправдоподобно толстыми стеклами и все время шмыгал носом. Его шотландский акцент был так силен, что я с трудом его понимала, и была страшно удивлена, узнав, что целых шестнадцать лет он прожил в Египте. Он работал там в археологических экспедициях, и это дало нам пищу для разговоров. Никогда не могла предположить, что буду в монастыре обсуждать костные останки с шотландским священником, свитер которого был покрыт коркой засохших соплей из его носа. Он говорил, что ему очень нравилась форма стюардесс в самолетах, летавших в Египет, так же, как и о том, что ему гораздо больше по душе Сильвио Берлускони, чем, скажем, Дэвид Кэмерон, потому что у Берлускони, по крайней мере, есть характер. Было очень забавно наблюдать, как он в одну минуту рассказывал нам какую-нибудь непристойную историю, а в следующую минуту мог заговорить о пытках и мучениках, и в том, и в другом случае, громко шмыгая носом. Он был очень цельной личностью, по меньшей мере, в этом отношении.

Для меня приобретение опыта жизни в монастыре означало аккуратное посещение служб, хотя это вовсе не говорило о том, что я была по уши занята весь день. У меня буквально взрывался мозг от сознания того, что я успевала побыть на четырех службах к половине десятого утра, то есть к тому времени, когда многие по выходным только думают, стоит ли им выбираться из постели. Мессу обычно служили просто, и это была единственная служба, на которую я ходила, а не наблюдала ее с галереи. Однако в воскресенье мессу служили торжественно и долго. По этому случаю в монастырь приезжали три, а то и четыре священника. Отец Конноли мучительно выдавливал из себя слова и было видно, что он совершенно не готов к обедне. Итальянец, отец Джино, был молод, учтив и слишком красив для католического священника, а старик, отец Пэдди, сидел в алтаре и всю службу многозначительно молчал. Он был похож на большую седую черепаху, давно миновавшую все мыслимые сроки человеческой жизни. Было такое впечатление, что он, вообще, не понимал, где находится.

Однажды утром, за завтраком после мессы, когда мы живо сравнивали апельсиновый джем с настоящим мармеладом, в трапезную вошла одна монахиня, спросить, как у нас дела. Нас было много, потому что это было воскресенье и среди нас находились и священники. Подойдя к неподвижному брату Пэдди, она спросила: «Добрый день, отец Патрик, как вы себя чувствуете?» Наступило молчание, но через некоторое время старик звучным и совершенно безмятежным голосом ответил с сильным ирландским акцентом: «Пока дышу».

Брат Джино пожаловался на боль в спине, и кастелянша Элизабет, подождав, когда святой отец покончит с тостом, вручила ему листовку с адресом массажного салона. Джино скептически прочитал ее и произнес на ломаном английском: «Но, что, если… это… убить меня?» Потом он выразил опасение, что он, священник, может, как нарочно, попасть «не в тот» массажный салон, на что отец Конноли отреагировал в своем обычном духе: «Если ты не увидишь над дверью красного фонаря, то можешь смело заходить, Джино».

В монастыре, помимо меня жила еще одна женщина по имени Регина. Регина означает «царица», но выглядела она совсем не по-царски. Я говорю это не в осуждение, но выглядела она, как полная противоположность особы августейших кровей: она была скромна и добра. Это была невысокая полноватая женщина в очках, одетая в какое-то подобие военной формы. Я не знаю, чем она занималась в жизни, но слышала, что она приехала из Америки, так как давно хотела навестить этот известный монастырь и его церковь. От Регины я узнала, что по миру разбросано много подобных общин, и все они поддерживают тесные контакты друг с другом. Мне показалось, что она была послушницей.

– Какие у тебя планы на пребывание здесь? – спросила она меня однажды в библиотеке. До этого она, как и все остальные сестры, не спрашивала меня, зачем я явилась в монастырь. Они не хотели этого знать, они просто хотели мне помочь.

– Никаких определенных планов у меня нет, – ответила я. Мне хотелось провести здесь некоторое время, чтобы думать, читать, писать. Обрести мир и покой.

– Это очень хорошо, – сказала она. – Но лучшее, что ты можешь здесь делать – это проводить время в благоговейном поклонении.

Я думала об этих словах долго, уже после того, как покинула монастырь. В католичестве «благоговейное поклонение» означает поклонение и молитву перед Святыми дарами, но я поняла эти слова по-другому. Наверное, это означало то, чем я должна заниматься все время, отпущенное мне на земную жизнь. Поклоняться простым вещам: себе, моей семье и друзьям, природе, каждому мгновению жизни, мельчайшим деталям – аромату кофе, звуку дождя за окном ранним утром, эндорфинам, играющим в крови после утренней пробежки. Поклоняться и радоваться всем вещам, которые мы считаем само собой разумеющимися, и которые начинаем ценить, когда понимаем, насколько краток миг нашего пребывания «здесь».