Карла Валентайн – Патологоанатом. Истории из морга (страница 40)
– Я знала, что у тебя получится.
Я просияла от удовольствия. Это было странное удовлетворение, но я создала то, что поможет студентам разобраться с тем, что такое платизма и что она делает. Я передала свое знание и умение другим.
От анатомирования я получала очень большое удовольствие. Атмосфера в этом отделе была удивительной и уважительной к мертвым, потому что все эти, умершие от естественных причин люди добровольно пожертвовали своими телами ради обучения студентов. Даже подшучивания здесь были совершенно иного рода, нежели те, к которым я привыкла в моргах. Один из сотрудников музея, Гэвин, однажды подошел к моему столу и указал на легкое донора, которое обнажилось после того, как я удалила грудину.
– Смотрите, это лингула.
Я снова была озадачена, услышав совершенно незнакомое слово.
Увидев мое замешательство, Гэвин продолжил:
– Это маленькая долька, похожая на язычок, долька, выступающая из нижней части верхней доли левого легкого, – он аккуратно прикоснулся к этой части легкого своей, обтянутой перчаткой, рукой. – Видите? Она выглядит как язык крошечного щенка.
– О да! – я присмотрелась и увидела, что это действительно так. – Наверное, «лингула» происходит от
Я на мгновение задумалась, а потом сказала:
– Но я думала, что это слово означает «губа».
Он рассмеялся.
– Нет, вы перепутали это слово с labia!
– Кто здесь сказал: labia? – спросила проходившая мимо Кэрол.
Я засмеялась.
– Это он, это он начал! – я показала пальцем на Гэвина, и мы все рассмеялись.
Губы/язык… Labia/lingua… Добрая старая латынь. Помню, когда мы проходили в университете микробиологию, то нам с моей подругой Полой, надо было взять друг у друга мазки с язычка (части мягкого неба) с uvula. Я притворилась, что приняла uvula за vulva, и, взяв в руку проволочку с шариком, предложила Поле лечь на пол и снять трусики. Она испытала реальное облегчение, поняв, что я пошутила. Язычок – это крошечный вырост мягкого неба, который иногда, по ошибке, принимают за миндалину. Это очень удобное для сбора бактериологического материала место, потому что собирает всех микробов, каких мы глотаем или вдыхаем. Но было очень забавно наблюдать испуг Полы.
Очень важно, что удаление даже очень небольшой части тела умершего может сильно изменить статус трупа – об этом я тоже не знала, работая в моргах. Мне снова посчастливилось поучаствовать в съемках образовательного документального фильма о ходе аутопсии. Я выполняла вскрытие пожертвованного на нужды науки трупа вместе с известным патологоанатомом. На меня в течение трех дней были непрерывно направлены три камеры. С самого начала было понятно, что из-за недостатка времени мы не сможем получить подходящий пожертвованный труп в такой маленькой стране, как Англия. Так как студия, которая снимала этот фильм, имела договор о поставках материала с американской компанией – она поставляла конечности для обучения хирургов – то студии имело бы смысл воспользоваться услугами той же компании, что она и сделала. Но была в этом деле одна загвоздка: пересылать целые трупы для этих целей было незаконно. Единственное, что можно было сделать – это прислать труп с одной отсеченной конечностью, например, кистью или стопой. Тогда его можно было присылать, как часть тела, а на съемках расположить труп так, чтобы на камеру он казался целым. Это было, короче, дело техники.
Однако однажды утром мне позвонила обезумевшая от паники продюсер – до съемок оставалась неделя – и закричала в трубку:
– Карла, они прислали нам труп без обеих рук. Он выглядит так незрелищно, как зарубленная и потрошеная индейка!
– Зачем они это…? – заговорила я, но продюсер не дала мне договорить.
– Они, правда, отправили нам одну из рук этой мертвой женщины. Я не понимаю, зачем они отрубили ей обе руки, а потом отправили нам одну из них?
– Вы хотите узнать, не могу ли я пришить эту руку на место? – поинтересовалась я. – Никаких проблем.
– Вы сможете это сделать? О, боже, вы возвращаете меня к жизни. Я не хотела задавать вам этот вопрос, он звучит так странно.
– Это не самый странный из всех странных вопросов, какие мне приходилось слышать, – уверила я продюсера, и я не лукавила. Мне регулярно задают такие, например, вопросы: «Как мне заспиртовать котенка?», «Смогу ли я сделать из моей жены чучело, если она умрет?»
Вот так, пару дней спустя, я, облаченная в суперсовременный хирургический костюм, стояла у стола, готовая пришить руку бедной женщине, которой совершенно безобразно ее отрубили.
– Вы уверены, что сможете это сделать? – с сомнением в голосе спросила продюсер. – Рука так обезображена. Чем они, вообще, это делали?
Продюсер была сильно расстроена.
– Не переживайте, – безмятежно ответила я, вспоминая все фрагментированные тела, какие мне приходилось реконструировать, особенно того «железнодорожника». – Это не первое мое родео.
Когда я пришила руку на место, она конечно, выглядела ужасно, но я обернула сустав клейкой лентой телесного цвета. Если немного отойти и прищуриться, то вы ни за что не догадались бы, что это не натуральная кожа. Облегчение, воцарившееся в помещении, было почти осязаемым. Несчастье удалось предотвратить.
Викторианцы, известные своим культом оплакивания мертвых, использовали в украшениях фрагменты человеческих останков – по большей части, волосы, но иногда зубы или кости. Иногда эти же части использовались для выражения любви к вполне живым людям – детям или возлюбленным. Эта практика стала редкой после первой мировой войны, но затем опять, постепенно, возродилась. Когда Лукас Унгер сделал предложение своей возлюбленной Карли Лифкес, в 2015 году, он подарил ей в знак любви кольцо со своим зубом мудрости. Живущие на Гернси Мелита и Майк Перретт поженились после того, как Майк сделал Мелите предложение, подарив ей кольцо с бриллиантом и кусочком кости из своей ампутированной ноги. Таким образом, викторианская традиция жива, и я думаю, что это хорошо, потому что, такие странные предметы не увековечивают смерть, как ошибочно думают многие, а прославляют любовь.
Мы влюбляемся, и, таким образом, становимся бессмертными: теоретически, мы продолжаем жить в наших детях, которых мы производим с любимыми. Если бы над нами вечным призраком не нависала смерть, то и любовь не была бы главным инстинктом.
Я никогда не смогу родить. Я поняла это сразу после выкидыша. Это было неправильно, несправедливо, и я чувствовала себя сломленной. Я поняла, что теперь я не цела, а пуста. Там, где было нечто, теперь не стало ничего. Тогда, работая в морге, я как ни старалась, не могла стряхнуть с себя этот страшный негатив. Меня спасла одна моя подруга по имени Джина. Она предложила съездить на юг Франции. Это была прекрасная возможность покинуть нашу Серую Британию и стены моего учреждения, которые каждый день заключали меня в свою тюрьму. Мне надо было только оплатить перелет, проживание было бесплатным. Я ухватилась за этот шанс двумя руками.
Это было, как раз, то, что было мне необходимо. Вечерами, под яркими звездами, каких я не видела никогда в моей жизни, мы часами говорили, сидя на пляже у моря. Мои болезненные чувства были быстро притуплены великолепным, хотя и дешевым, местным красным вином. Дни я проводила в праздности на солнце, вероятно, поглощая слишком много прекрасного вина – на этот раз холодного, как лед, белого вина, которое мы покупали на местном винограднике, куда за пять минут добирались на велосипедах. Джина устраивала себе самодеятельные экскурсии – она бегло говорит по-французски, и ей хотелось исследовать окрестности. Я же просто валялась на веранде и жарилась на знойном французском солнце, надеясь, что оно выжжет всю прилипшую ко мне грязь, потому что ежедневное купание не помогало. Я была пьяна, да и план был никуда не годным.
Однажды вечером мы отправились на местную ярмарку, и я была поражена шумом, музыкой, светом. Это было что-то сюрреалистичное. На этой площади творилось какое-то буйство, составившее разительный контраст с моей прежней тихой жизнью. У меня кружилась голова, но в этом помешательстве был вызов, и я упросила Джину составить мне компанию на аттракционах. Колеса крутили нас горизонтально и вертикально, нас болтало из стороны в сторону, как маятник, а потом я потащила подругу на американские горки. Может быть, адреналин заставит работать эндорфины, и мой мозг, наконец, придет в норму? Гигантская железная конструкция не внушала оптимизма, но и не вызывала страха.
Мы мотались по этой горке, вверх и вниз, едва не переворачивались вверх тормашками, и я сделала то, чего никогда не делала на американских горках – я отдалась этому сумасшествию.
Глава 10
Реконструкция: «Вся королевская рать»
Вы имеете неплохой шанс увидеть, как чашка чая падает со стола и на полу разбивается на мелкие осколки. Но вы никогда не увидите, как чашка собирается из осколков, восстанавливает свою исходную форму и прыгает обратно на стол… Возрастание беспорядка или энтропии – вот что отличает прошлое от будущего.
Конечно, я не погибла на американской горке – все-таки я была пристегнута. Но тот вечер высветил мне самой мое умонастроение, и поняла, что с этим надо кончать. Я должна жить дальше и двигаться вперед.