Карла Валентайн – Патологоанатом. Истории из морга (страница 32)

Когда приезжали агенты похоронного бюро забирать трупы взрослых, процедура была, в принципе, такой же. Мы открывали дверь, немного болтали о том, о сем, одновременно, проверяя, чтобы были в порядке все документы, привезенные агентом, а потом помогали грузить труп на каталку и покрывать его такой же эластичной попоной. Мы ставили подписи на документах, потом стирали написанное черным маркером имя с панели холодильника, и агент похоронного бюро отправлялся в свой веселый путь. Было довольно трудно проявлять дружелюбие ко всем из них, особенно к тем, кто любил поболтать, как раз в тот момент, когда ты была по уши занята вскрытием, от которого пришлось оторваться для выполнения всех формальностей. Именно этим, я помнится, занималась и в «Метрополитен». Это не проявление злобности характера, просто голова обычно занята другим делом, от которого не хочется и нельзя отвлекаться.

Поэтому я очень удивилась, когда Тина, которая легко простила мне фривольную шутку в адрес ее мужа, подошла ко мне с игривым блеском в глазах.

– Ты знаешь Себастьяна?

– Нет, – совершенно честно и искренне ответила я.

– Знаешь, знаешь, – сказала она. – Вчера ты проговорила с ним целую вечность. Южанин.

– Тина, они все для меня южане. Ты не могла бы описать его подробнее?

– Это было в прошлую среду, вспомни.

Я задумалась.

– А-а, вспомнила! И что случилось?

– Ничего, но он попросил Томаса спросить меня, не смогу ли я дать ему номер твоего телефона. Он хочет лично с тобой пообщаться.

Я попыталась вспомнить наши с Себастьяном разговоры за прошедшие несколько месяцев. Да, он был довольно забавным, какая-то химия между нами возникла, подумалось мне. Я вспомнила, что от него хорошо пахло. (Всегда приятно понюхать кого-нибудь, помимо трупов на прозекторском столе). Может показаться странным флирт и обмен шутками через лежащий на каталке труп, но я не вижу в этом никакого кощунства. Любовь и смерть переплетены до такой степени, что это даже трудно себе представить. В нашей ситуации это вполне уместно, круговорот жизни замкнулся. Кроме того, флирт отвлекает от многих совсем уж неаппетитных мерзостей. Но стоит ли мне встречаться с человеком, у которого даже не хватило духу самостоятельно попросить у меня телефон? Но, впрочем, это было мило…

Я снова вспомнила то утро, когда увидела в «Максиме» фотографию Тининого мужа Томаса. Она менеджер морга, он – бальзамировщик похоронной конторы; кажется, бог свел эту пару на каких-то пропитанных формалином небесах. Дома они могут свободно обсуждать все, что происходит у них на работе и прекрасно поймут друг друга. Это могут быть лучшие в мире отношения! Я, во всяком случае, этого хотела. Это было то, чего мне не хватало в моих прежних, разорванных, отношениях, то, чего я искала в отношениях с Джошем. Мне хотелось найти человека, который бы понимал меня и работу, которую я люблю, человека, которому я могла бы, без затей, рассказать вечером, чем я занималась днем. Себастьян не был похож на спокойного и застенчивого Томаса; он был, правда, простоват, но он мог заставить меня смеяться. Теперь, вспомнив его, я решила попытать счастья и посмотреть, каково это, быть в такого рода отношениях.

– Хорошо, хорошо, – сказала я выжидательно смотревшей на меня Тине. – Отлично, дай ему номер моего телефона.

Итак, я начала встречаться с Себастьяном. Мы с ним были «вместе». К тому времени я прожила в Лондоне почти четыре года, и мне было уже пора обзавестись бойфрендом. Он жил с родителями, и у него была машина. Обычно он приезжал ко мне, или мы встречались в центре Лондона. Это было прекрасно. Когда мы вместе обедали, он всегда платил за двоих, когда мы ходили в магазины, он делал мне подарки. Он часто приезжал ко мне с цветами, приглашал меня в кино. То есть мы делали то, что делают все молодые влюбленные.

Иногда, когда я была в прозекторской и жужжал домофон, Шэрон кричала: «Лала, там приехала твоя половина!» (она всегда называла меня Лалой, а не Карлой). У меня была привилегия видеться с другом на работе. Новизна не иссякала: у меня появилась вторая половина! Теперь я могла считать себя цельным человеком. Я любила мою работу, мне нравился мой дом, и у меня были пропитанные формальдегидом отношения, основанные на взаимопонимании, как у Тины и Томаса. Я приехала в Лондон, как Дик Виттингтон, не имея ничего, кроме одежды, нескольких книг и мечты, и вот теперь у меня было все.

Жизнь удалась!

– О господи, – простонала я однажды утром, открыв дверь холодильника, – снова эти чертовы сестры!

Я смотрела на умершего ребенка, которого ночью положили в холодильник. Он был завернут в одеяльце, а личико его осталось открытым.

– Что случилось, Лала? – спросила Шэрон, войдя в помещение с рулеткой в руке. Увидев открытое лицо ребенка, она сразу поняла причину моего раздражения.

Концепция пристойности перед лицом смерти относительна. Многие сестры в госпиталях, в которых мне довелось работать, никак не могли смириться с тем, что трупы детей надо укладывать в пластиковые мешки. Им это казалось слишком жутким». Кроме того, они считали, что личико мертвого ребенка должно быть открыто, потому что так ребенок выглядит более достойно: им хотелось, чтобы ребенок выглядел просто спящим. Проблема, о существовании которой сестры не подозревали, потому что не были техниками морга, заключалась, однако, в том, что нежная кожа ребенка могла пострадать от холода, изуродовав личико до такой степени, что его было бы совершенно невозможно предъявить родителям. Несмотря на то, что мы регулярно читали сестрам лекции на эту тему и постоянно их инструктировали, многие все равно продолжали оставлять лица детей открытыми – так они хотели соблюсти достоинство ребенка и после смерти.

– Ну, этот еще не так плох, – продолжила Шэрон. – Повреждений почти нет.

Мне, однако, было досадно, что все наши усилия пропадают даром. Я закрыла лицо ребенка, вздохнула и, пожалуй, слишком сильно захлопнула дверь холодильника. Шэрон, кажется, поняла, что мое плохое настроение объясняется отнюдь не открытым личиком ребенка, и, поэтому, она опустила руку с рулеткой и спросила:

– Лала, что случилось?

Я, действительно, в последнее время, была сама не своя, да и поведение Себастьяна отнюдь не способствовало улучшению настроения. Мы были вместе уже около десяти месяцев. Мы разговаривали с ним почти каждый день, но пару раз он исчезал на два или три дня, словно испаряясь с поверхности земли. В мой день рождения мне сделали операцию, но я не смогла связаться с ним ни в тот день, ни на следующий. Он не позвонил и даже не прислал СМС, чтобы поинтересоваться, как я себя чувствую. Потом он снова исчез, и в мою душу начали закрадываться нехорошие подозрения. Мое настроение было для меня совершенно нехарактерным. Я не люблю быть несчастной, но не знала, что мне делать.

Однако решение приняли без меня. В тот вечер я была страшно удивлена звонком с незнакомого номера. Я ответила своим обычным «алло».

Ответное приветствие было, правда, не вполне обычным.

– Вы Карла? – неприязненно спросил незнакомый женский голос.

Я растерялась, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы ответить.

– Да, – сказала я, впрочем, с вопросительной интонацией, словно сомневаясь в этом, хотя, на самом деле, мне следовало бы поинтересоваться, что за невежливая особа говорит со мной по моему телефону.

– Вы не могли бы сказать мне, почему мой муж записал номер вашего телефона в черную записную книжку, которую он прячет под кроватью? В нашем доме? В месте, где спит наш ребенок?

Я всхлипнула и положила трубку.

Его частое отсутствие.

То, что он всегда приходил ко мне, но ни разу не пригласил меня к себе.

Отсутствие в тот вечер, когда меня оперировали.

Все кусочки сложились в картину: я не была его подругой, я была другой женщиной.

После этого телефонного звонка я почувствовала себя плохо. В самом деле, мне никогда в жизни не было так плохо. Было такое ощущение, что какая-то злодейская тварь, разбила груду тухлых яиц, натолкла туда острые лезвия и кучу мерзких личинок и старательно втерла эту смесь мне в живот. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица – в коже появилось покалывание, в тех местах, где кровь покинула капилляры, лишив мою кожу живительного кислорода. Конечности мои тоже похолодели: ледяные иглы кололи пальцы, холод поднялся по ногам вверх, и скоро мой живот превратился в холодную, болезненную яму. Я посмотрела на руки – ногти были синими. У меня закружилась голова, мне стало дурно. Где моя кровь? Куда она делась? Может быть, меня сейчас вырвет всей моей кровью? Нет, давление в груди говорило, что вся кровь собралась у меня в сердце; мое сердце, этот выносливый и хрупкий, как описывал его Гален, орган, переполнен кровью настолько, что уже не может нормально биться, и сейчас лопнет. Одновременно, я почувствовала такую боль в низу живота, что схватилась руками за это место.

Спотыкаясь, я вошла в ванную и увидела в зеркале труп, такой же, как те трупы, с которыми я каждый день работала: бледная, восковая кожа, запавшие глаза, синие губы. Я никогда в жизни не падала в обмороки, но видела, как это случалось с другими, и смутно догадывалась, что со мной происходит. Я приблизила лицо к зеркалу. Зрачки расширились так, что глаза казались черными. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя в своем собственном отражении: передо мной стояла загнанная в стеклянный куб Кровавая Мэри. Я оперлась руками о зеркало, чтобы устоять на ногах. На верхней губе я заметила капли холодного пота; потом я начала падать, и увидела у своих ног красное пятно крови. Это алое пятно перед моим ледяным лицом, было последним, что я видела.