Карла Торрентс – Тыквенный латте для неприкаянных душ (страница 3)
– А-а-ах, – зевнул рыжий. – Что-что?.. Как спать хочется…
Он уронил голову на шелковую подушку и снова заснул.
– Эй! – Шатен был трезвее. Его глаза пылали, взгляд был яростным, гневным. – Ты что здесь делаешь? Сюда нельзя!
– Я заблудилась, искала уборную и… – новый позыв перебил ее.
– Фу… Какая гадость! – взвизгнул юноша, брезгливо сморщив губы. – Стража! Вышвырните эту дуру отсюда! Стража, стража! – завопил он.
Пам мысленно послала его куда подальше. Живот не давал передышки, но, услышав топот приближающейся стражи, она собрала волю в кулак и насколько возможно обуздала бунтующий организм.
Верная своему упрямству, она дрожащей рукой схватила золотую чашу. Затем парой неуклюжих прыжков рванула к окну.
– Стража! – не унимался юноша. – Она убегает! Воровка! Уносит добро герцогини! Стража!
«Вот тебе какое дело, что я ворую, идиот? За те гроши, что старуха тебе заплатила за бог весть что… Вот где гадость!»
Она накинула плащ, спрятанный под юбкой, прикрыв оголенную кожу и белую челку, и вскарабкалась на темную деревянную раму гигантского окна. Готовая прыгнуть в предрассветную мглу и раствориться в темноте, она почти справилась – но не осталась незамеченной.
– Фавна! – заорал орк, похожий на того, что был повержен минуту назад. – За ней!
«Черт».
2. Торговец Джимбо
В забытых глубинах Тантервилля, где царили стоны нищеты, скверные решения и подпольная жизнь, сквозь плотный туман пробирался бесстрашный юноша по имени Джимбо.
Дома с разбитыми окнами и треснувшими фасадами грозили рухнуть в любой миг, прервав жалкое существование бродящих по этим улицам душ. Парень искоса наблюдал за людьми, чисто из любопытства, но отвращение брало верх, и он вновь устремлял взгляд вперед, жесткий и непроницаемый.
Ему встречались иссохшие люди с покрытой синяками кожей бледнее самой луны, одетые в лохмотья и пропитанные собственной мочой. Попадались торговцы телами, беззубая молодежь – в общем, полный упадок.
«Сделал, за чем пришел, – и сваливай», – то и дело твердил себе Джимбо.
Улей, как звали этот район, хоть и находился внутри стен Тантервилля, был полностью заброшен. Здесь дела вершились по ночам; сделки скреплялись во тьме в скрытом танце, лишенном морали и осуждения.
Джимбо легкой походкой добрался до заведения Налькона.
Это была импровизированная конструкция из длинных шестов, веревок и бархатных тканей (явно краденых), которые вместе составляли дворец из пылевых клещей, грязи, клопов и заразы. Словно домик из простыней, возведенный детьми великана.
В скудно освещенном помещении, безвкусно украшенном кучей грязных шелковых подушек, коврами, статуями с отбитыми конечностями и прочими обломками былого величия, стоял тяжелый дух.
– Налькон, – юноша кивнул с едва заметным поклоном. – Как дела, друг?
Фавн в мешковатой тунике сидел, устроив зад в синем кресле, а седые копыта закинув на стол. Он не был оборотнем, не умел менять облик, как Джимбо или Пам, и копыта его, годами лишенные ухода, выглядели плачевно.
– Джимбо! – радостно улыбнулся он, сверкнув желтыми зубами с золотыми вставками. – Какая радость видеть тебя, моя дорогая рыбешка! За чем сегодня? Понемногу всего, как обычно? У меня есть новинки! Давай, давай, давай, давай, иди сюда! – Он размахивал руками в подтверждение своих слов. – Иди сюда, рыбешка!
Джимбо без колебаний приблизился, окунувшись в экзотические ароматы, влажные клубы пара и психоделические испарения, пока Налькон безуспешно пытался выбраться из кресла.
– Не вставай, – вежливо остановил его Джимбо. – Покажи-ка, – кивнул он на руку фавна. – Надеюсь, ухаживаешь как следует? Не хотелось бы, чтобы моя работа пропала даром.
– Посмотри! – Налькон с гордостью закатал рукав. – Идеально заживает! Тимхо каждый вечер помогает обрабатывать, как ты велел. И как же, черт возьми, чешется!
Без крови и заживляющих повязок с мазью черный карнавал татуировок сиял во всей красе. Точные линии и искусные тени превратили морщинистую кожу, испорченную дурными привычками и ходом лет, в уникальное произведение.
На руке Налькона красовалась целая история из перманентных иллюстраций. Каждый символ отражал вехи его жизни: удачи и промахи, сомнения, потери, достижения, тоску – все запечатленное с художественной чуткостью, подвластной лишь Джимбо, виртуозу иглы и туши.
– Хорошо, Налькон, – юноша улыбнулся с гордостью. – Через пару месяцев заживет окончательно. Рад, что тебе нравится.
Фавн рассмеялся, как дитя:
– Нравится?! Я в восторге, Джимбо! Погляди, как красиво смотрится рука – будто мне снова двадцать! Как ты умудряешься столько выразить рисунками? Не понять! Я бы и тысячей слов не смог… Ты гений!
– Тогда, значит, сделка закрыта. Сегодняшний товар оплачен.
– Более чем. Ты вот что мне скажи, почему ты мне раньше не сказал об этом своем искусстве, рыбешка? Я тебя еще головастиком помню! Почему не сказал?
– Технику оттачивал.
Налькон порылся под столом, с трудом поднял деревянный ящик и поставил перед юношей.
– Твое, – выдохнул он. – Вкладывай выручку в краски для своих художеств по коже.
– Для тату.
– Да, да, для тату, – кивнул фавн, любуясь рукой. – Вот что ты подаришь миру. Вот твое послание.
– Знаю, Налькон. Когда-нибудь освобожусь и заживу этим.
– О, не сомневаюсь, рыбешка! Ни капли. Освободишься непременно. А пока – забирай.
Джимбо открыл ящик, проверяя месячную поставку товара. Взгляд задержался на прозрачном мешочке с крошечными грибами бирюзового оттенка и белыми прожилками на шляпках.
– Новинка, – пояснил фавн. – С восточных окраин. Вызывают серьезное привыкание, редкие – на них можно хорошо заработать. Эффект как у кристалла, короче, но ярче. Их жуют, можно еще курить – но так слабее.
Юноша кивнул, убрал ящик в котомку.
– Благодарю. – Он махнул рукой, прощаясь.
– Чуть не забыл! – воскликнул Налькон. – Лови!
Он кинул кожаный бурдюк, Джимбо поймал его на лету. По тяжести стало понятно: внутри жидкость.
– Вино? Ром? – попытался угадать он.
– Вода, – поправил фавн, многозначительно приподняв бровь. – Морская.
Джимбо с подозрением усмехнулся, изучающе глянул на Налькона:
– Откуда?
– Помнишь историю про того пройдоху? – Он провел рукой по татуировке. – Мой друг с соленых вод. Шон.
– А, да. Пират, – вспомнил юноша.
Черные линии изображали покрытую шрамами и украшенную кольцами руку, сжимающую острый кинжал.
– Он терпеть не может это прозвище, – усмехнулся Налькон. – Но да, он. Должен мне кое-что… Подумал, тебе захочется проветрить чешую. Засиделся в неволе, а?
Улыбка не сходила с лица Джимбо, когда он убирал бурдюк в котомку.
– Снова благодарю, Налькон. Не забуду.
– Знаю, рыбешка. Важное ты не забываешь.
Он вернулся под утро.
Пам уже ушла на весь день.
Джимбо сбросил тяжелую поклажу в прихожей, ловко скинул башмаки и раскурил недокуренную трубку.
Медленно затянулся, выпустил дым, и густые белые клубы на миг затуманили взор. Погрузился в тишину обветшалой квартирки, где лишь потрескивание трубки да далекий гул пробуждающегося города нарушали покой.
Как всегда по утрам, на каминной полке его ждала записка, пришпиленная ржавым гвоздем – на вкус нетерпеливого Джимбо, слишком пространная.
Внезапно Джимбо почувствовал зверский голод.