Карла Николь – Нежность и ненависть (страница 62)

Но сейчас все не так, потому что я даже не знаю, как себя вести дальше. Та версия меня, которая была раньше, та, которая без устали флиртовала и кормилась с его ладони… Мне стыдно за того человека. Я не знаю, существует ли тот Джэ, и хочу ли я, чтобы он существовал.

– У меня есть еще один вопрос. – Джун зевает, его лицо наполовину поглощено подушкой, голос негромкий на фоне статичного звука проливного дождя.

– Да?

– Почему твоя мать в своих дневниках называет тебя Дэвидом? И если твой отец кореец, почему твоя фамилия английская?

Я ухмыляюсь.

– Это два вопроса…

Я чувствую быстрый щипок за талию, и, клянусь, чуть не вскакиваю с кровати, будто сейчас вспыхну. Приподнимаюсь на одном локте, смотрю вниз на Джуна и дышу, как кролик, попавший в капкан, но он не двигается, а только улыбается.

– Рассмеши меня? – Просит он.

Сглотнув, я снова опускаюсь на простыни, но мое тело на пределе. Трепещет.

– О-она хотела назвать меня Дэвидом. Но мой отец беспокоился о том, что я буду расти здесь с его фамилией, что это усложнит мне жизнь в дальнейшем, когда я захочу подать заявление и резюме на работу.

– Расизм.

– Да. – Я делаю вдох. – Поэтому они пошли на компромисс, и она назвала меня в его честь, но у меня ее фамилия.

– Как зовут твоего отца? – Спрашивает Джун, открывая глаза, чтобы посмотреть на меня.

– Чон Джэ-Хва. Так что в ее голове, все время пока она была беременна мной, я был «Дэвидом Чоном». Она продолжала называть меня Дэвидом даже после моего рождения, так что я стал воспринимать это как прозвище. В любом случае, я просто благодарен, что я не Дэвид Дэвис, что добавило бы разрушительный слой к моей тревоге.

Джуничи тихонько смеется. Вся наша беседа поглощена дождем и ночью, мягкими простынями, теплом наших тел и энергий. Мы лежим неподвижно, даже не касаемся друг друга, но я чувствую своей кожей кокон, который мы каким-то образом создаем. Непреднамеренное, но неоспоримое притяжение и переплетение.

Это ощущается приятно, безопасно и интимно. Мне хочется прижаться к нему и почувствовать его еще больше, но я не знаю, что сделает мое тело, и это меня пугает. Этот страх удерживает меня от того, чтобы пошевелиться и испортить идеальный момент. Поэтому я просто смотрю на него рядом с собой, пока он дышит с закрытыми глазами.

– Твоя мать сделала правильный выбор. Дэвид – хорошее имя, – говорит он, затем вдыхает и снова зевает. Он лениво открывает свои черные глаза. – Я думаю… все вампиры и люди, которых я встречал по имени Дэвид, всегда отличались прекрасным характером. Тебе идет.

Я продолжаю наблюдать за ним, глядя прямо в глубокие ониксовые омуты его глаз. Позволяю себе этот момент, поскольку моя природа на самом деле спокойна, как будто спит, а я незаметно улизнул, чтобы немного развлечься.

– Спасибо. – Улыбаюсь я.

Глаза Джуна снова закрываются.

– Имя Джэ мне тоже очень нравится… Джэ – сексуально, но Дэвид кажется милым. Ласковым. Ты и то, и другое… Какое животное милое, но опасное?

– Енот.

Джуничи открывает глаза, хмуро глядя на меня, но я смеюсь.

– Нет, – ругается он. – Ты не похож на животное, которое опрокидывает и роется в мусорных баках.

– Может, и похож. Дай мне минуту. – Я все еще хихикаю, но Джун не улыбается. – Скунс? Что-то бешеное и непредсказуемое, – предлагаю я, приподняв бровь.

Джун смотрит на меня, затем фыркает, ворочается и закрывает глаза.

– Ни то, ни другое – и я не имею в виду опасное, как жестокое. Я имею в виду чувственное. Манящее. Но я рад узнать, где ты видишь себя в своей голове. Теперь у меня есть четкое понимание того, с чего мы начинаем, и какой путь нам предстоит проделать.

Я усмехаюсь.

– Мы? – Мои глаза расширяются. Едкий вопрос вылетает у меня изо рта еще до того, как я успеваю его обработать. Не собирался спрашивать это вслух, но не удержался.

Но Джун не упускает ни единого шанса.

– Мы. Ты и я, солнышко. Если ты не укажешь обратное.

Наступает пауза, и он снова открывает глаза, смотрит на меня и ждет, что я скажу. Когда я этого не делаю, он снова сворачивается калачиком.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи…

Пространство между нами затихает, но шум дождя все еще порывист, ветер хлещет по стенам коттеджа. Гром и молния стихли, я лежу и слушаю, борясь со сном, потому что хочу, чтобы этот момент не кончался, чтобы мы просто жили и существовали в этом мирном, идеальном пространстве в центре бури.

Джуничи любит утренний секс.

До встречи с ним я обычно занимался сексом под покровом ночи, когда имеют место все виды беспринципного поведения. Так и должно быть, думал я. Как будто вещи, которые вы делаете, как-то скрыты, и в них есть легкое чувство стыда. Негласное, но общепризнанное.

Не то чтобы у меня никогда не было секса днем. Просто это не было обычным делом. Ночное время казалось мне более естественным.

Только не Джуну. Первым делом утром, когда солнечный свет пробивался сквозь его нелепую стеклянную стену, он ласкал и тискал меня. Я просыпался от нежных поцелуев в изгиб шеи или по обнаженной спине, от его длинных пальцев, поглаживающих мои бока. Однажды я проснулся, задыхаясь от дерзкого укуса в бедро. Невероятно. Джун не испытывает ни капли стыда, занимаясь любовью. Он упивался моим телом и солнечным светом, словно тот был прожектором, и он хотел, чтобы весь мир увидел, что мы делаем. Как прекрасны мы были обнаженные и сплетенные вместе, и как превосходно он доводил меня до экстаза.

Исполнительское искусство.

Утро. Я лежу на спине, не сплю и смотрю в потолок. Моя природа, может быть, и спала прошлой ночью, но сейчас она бодрствует и практически ревет во мне, дикая и лихорадочная, стреляющая вверх и вниз по моему телу, по каждой поре и каждому дюйму моей кожи. Я хорошо спал всю ночь. Возможно, лучше, чем когда-либо за последние месяцы. Но теперь мне кажется, что моя природа отплатила мне десятикратно за эту единственную мирную ночь.

Я собираюсь встать, когда чувствую, как Джун шевелится рядом со мной. Его голос звучит хрипло, когда он потягивается:

– Доброе утро.

– Привет. – Я сажусь прямо. Он делает незначительные движения, а его запах разносится веером и омывает меня волнами. Я делаю вдох, чтобы попытаться успокоить безумие, происходящее внутри меня. – Т-ты хорошо спал? Хочешь позавтракать? – Мой голос звучит хрипло, и я тяжело сглатываю.

Джуничи медленно садится, затем поворачивает голову и смотрит на меня.

– Да.

Я киваю.

– Отлично… – Когда он не продолжает, я повторяю, – Завтрак?

– Тебе не нужно ничего для меня делать.

– Если не я, то кто?

– Я практиковался.

Отстраняясь, я хмурюсь, но со скептической улыбкой.

– В готовке?

– Да.

– Правда?

Он поднимает подбородок.

– Да.

– Что ты можешь приготовить?

– Хм… рис, если есть рисоварка. Отварную курицу с рисом, фасоль с рисом. Мисо-суп… с рисом.

Я смеюсь и качаю головой, что неплохо отвлекает от бурлящего во мне жара.

– Значит, если я простужусь или вдруг захочу набрать абсурдное количество веса, у тебя все схвачено, да? Как диета больного.

– Я делаю успехи. Могу приготовить кесильо – доминиканский флан[56]. Это легко, и моя мама постоянно готовила его для меня.

Я улыбаюсь.

– Это здорово… Но я не возражаю, приготовлю быстрый завтрак.

Я удивляюсь, когда Джуничи наклоняется ко мне, пока мы не оказываемся нос к носу, и я хлопаю глазами, потому что он так близко. Он не прикасается ко мне, но я перестаю дышать, когда он тихо говорит, а теплый шепот его дыхания касается моих губ: