Карл Ясперс – Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии (страница 13)
Поскольку в глубине души я не могу удержаться от чувства коллектива, для меня, для каждого немецкость – это не наличное уже состояние, а задача. Это нечто совсем иное, чем абсолютизация народа. Я прежде всего человек, в частности я фрисландец, я профессор, я немец, я близко, до слияния душ, связан с другими коллективами, ближе или отдаленнее со всеми группами, которые мне встречались; благодаря этой близости я могу в какие-то мгновения чувствовать себя почти евреем, или голландцем, или англичанином. Но внутри этого данность немецкости, то есть, в сущности, жизнь в родном языке, настолько сильна, что каким-то рационально непостижимым, рационально даже опровержимым образом я чувствую и себя ответственным за то, что делают или делали немцы.
Я чувствую себя более близким к тем немцам, которые тоже так чувствуют, и более далеким от тех, чья душа, кажется, отрицает такую связь. И близость эта означает прежде всего общую, окрыляющую задачу – не быть такими немцами, какие уж мы есть, а стать такими немцами, какими мы еще не сделались, но должны быть, такими, какими призывают нас быть наши великие предки, а не история национальных идолов.
Чувствуя свою коллективную виновность, мы чувствуем во всей ее полноте задачу возрождения изначальной принадлежности к роду человеческому – задачу, которая стоит перед всеми людьми на земле, но насущнее, ощутимее, определяя как бы все бытие, встает там, где какой-то народ по его собственной вине ждет полное разорение.
Кажется, что теперь я совсем перестал рассуждать как философ. Действительно, слов больше нет, и лишь в негативной форме можно отметить, что ни на каких наших разграничениях, хотя мы считаем их верными и отнюдь не берем назад, нельзя успокаиваться. Нам нельзя исчерпывать ими дело и освобождать себя от бремени, под которым пройдет наш дальнейший жизненный путь, от бремени, благодаря которому созреет самое драгоценное – вечная сущность нашей души.
ЧУВСТВУЯ СВОЮ КОЛЛЕКТИВНУЮ ВИНОВНОСТЬ, МЫ ЧУВСТВУЕМ ВО ВСЕЙ ЕЕ ПОЛНОТЕ ЗАДАЧУ ВОЗРОЖДЕНИЯ ИЗНАЧАЛЬНОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ К РОДУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ – ЗАДАЧУ, КОТОРАЯ СТОИТ ПЕРЕД ВСЕМИ ЛЮДЬМИ НА ЗЕМЛЕ, НО НАСУЩНЕЕ, ОЩУТИМЕЕ, ОПРЕДЕЛЯЯ КАК БЫ ВСЕ БЫТИЕ, ВСТАЕТ ТАМ, ГДЕ КАКОЙ-ТО НАРОД ПО ЕГО СОБСТВЕННОЙ ВИНЕ ЖДЕТ ПОЛНОЕ РАЗОРЕНИЕ.
II. Возможности оправдания
У нас самих и у тех, кто желает нам добра, уже наготове мысли об облегчении нашей вины. Есть точки зрения, которые, намекая на более мягкий приговор, одновременно точнее формулируют и характеризуют вину, имеющуюся в виду в том или ином случае.
1. Террор
Германия при нацистском режиме была тюрьмой, угодить в эту тюрьму – политическая вина. Но как только двери этой тюрьмы захлопнулись, взломать их изнутри нельзя. Рассматривая ответственность и виновность узников, еще оставшуюся и возникающую теперь, надо всегда задаваться вопросом: что было вообще возможно сделать тогда? В тюрьме возлагать ответственность за бесчинства тюремщиков на всех узников скопом явно несправедливо.
Говорили, что миллионы, миллионы рабочих и миллионы солдат, должны были оказать сопротивление. Они этого не сделали, они работали на войну и сражались – значит, они виновны. На это можно возразить: пятнадцать миллионов иностранных рабочих так же точно работали на войну, как немецкие рабочие. Что с их стороны совершалось больше актов саботажа, не доказано. Лишь в последние недели, когда уже все разваливалось, иностранные рабочие развили, по-видимому, большую активность.
Невозможно совершать крупные акции, не организовавшись под чьим-то руководством. Требовать, чтобы население государства бунтовало и против террористического государства, – значит требовать невозможного. Такой бунт может быть только распыленным, лишенным настоящей собранности, он остается сплошь анонимным, это тихое погружение в смерть. Есть лишь несколько исключений, ставших известными благодаря особым обстоятельствам (таких, как героизм брата и сестры Шолль, этих немецких студентов, и профессора Губера в Мюнхене).
Удивительно, как можно тут кого-то обвинять. Франц Верфель, который вскоре после разгрома гитлеровской Германии написал статью, безжалостно обвиняющую весь немецкий народ, утверждал, что сопротивление оказал один Нимёллер, – и в той же статье он говорит о сотнях тысяч людей, которых убили в концлагерях, – почему? Да потому, что они, хотя чаще только словами, оказывали сопротивление. Это анонимные мученики, своим бесследным исчезновением как раз и показавшие, что возможностей не было. Ведь до 1939 года концлагеря были чисто внутринемецким делом, да и после их заполняли в большой мере немцами. Число политических арестов в 1944 году ежемесячно переваливало за 4000. Тот факт, что концлагеря существовали до самого конца, доказывает, что в стране была оппозиция.
ГЕРМАНИЯ ПРИ НАЦИСТСКОМ РЕЖИМЕ БЫЛА ТЮРЬМОЙ, УГОДИТЬ В ЭТУ ТЮРЬМУ – ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВИНА. (…) РАССМАТРИВАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ И ВИНОВНОСТЬ УЗНИКОВ, ЕЩЕ ОСТАВШУЮСЯ И ВОЗНИКАЮЩУЮ ТЕПЕРЬ, НАДО ВСЕГДА ЗАДАВАТЬСЯ ВОПРОСОМ: ЧТО БЫЛО ВООБЩЕ ВОЗМОЖНО СДЕЛАТЬ ТОГДА? В ТЮРЬМЕ ВОЗЛАГАТЬ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА БЕСЧИНСТВА ТЮРЕМЩИКОВ НА ВСЕХ УЗНИКОВ СКОПОМ ЯВНО НЕСПРАВЕДЛИВО.
В этих обвинениях нам порой слышится фарисейский тон тех, что с опасностью для себя бежали, но в результате – если сравнить с муками и смертью в концлагере или со страхом в Германии – жили все-таки за границей без гнета террора, хотя и с эмигрантскими бедами, а теперь эмиграцию как таковую ставят себе в заслугу. Такому тону мы считаем себя вправе спокойно, без гнева дать отпор.
Есть и в самом деле голоса справедливых людей, которые хорошо понимают именно аппарат террора и его следствия. Вот Дуайт Макдональд в журнале
Вот Ханна Арендт: террор породил тот удивительный феномен, что в преступлениях вождей стал участвовать немецкий народ. Подчиненные превратились в соучастников. Правда, в ограниченном объеме, но все же настолько, что люди, от которых этого никак нельзя было ожидать, отцы семейств, трудолюбивые граждане, добросовестно выполнявшие любую работу, так же добросовестно, по приказу, убивали и совершали в концлагерях прочие зверства[5].
2. Вина и историческая связь
Мы различаем причину и вину. Объяснение, почему что-то произошло так и даже непременно должно было так произойти, непроизвольно считается оправданием. Причина слепа и неизбежна, вина обладает зрением и свободна.
Так же мы поступаем обычно и с политическим событием. Историческая причинная связь как бы освобождает народ от ответственности. Отсюда удовлетворение, когда в беде кажется понятной ее неотвратимость по веским причинам.
Многие люди склонны брать на себя ответственность и подчеркивать это, когда речь идет об их теперешних поступках, произвол которых им хочется освободить от всяких ограничений и требований. Но, с другой стороны, склонны при неудаче снимать с себя ответственность и сваливать ее на какие-то мнимые необходимости. Об ответственности только говорили, а что такое ответственность, не ведали.
ПОДЧИНЕННЫЕ ПРЕВРАТИЛИСЬ В СОУЧАСТНИКОВ. ПРАВДА, В ОГРАНИЧЕННОМ ОБЪЕМЕ, НО ВСЕ ЖЕ НАСТОЛЬКО, ЧТО ЛЮДИ, ОТ КОТОРЫХ ЭТОГО НИКАК НЕЛЬЗЯ БЫЛО ОЖИДАТЬ, ОТЦЫ СЕМЕЙСТВ, ТРУДОЛЮБИВЫЕ ГРАЖДАНЕ, ДОБРОСОВЕСТНО ВЫПОЛНЯВШИЕ ЛЮБУЮ РАБОТУ, ТАК ЖЕ ДОБРОСОВЕСТНО, ПО ПРИКАЗУ, УБИВАЛИ И СОВЕРШАЛИ В КОНЦЛАГЕРЯХ ПРОЧИЕ ЗВЕРСТВА.
Соответственно все эти годы можно было слышать: если Германия выиграет войну, то выиграет ее партия, это заслуга партии, а если Германия войну проиграет, то проиграет ее немецкий народ, это его вина.
Однако при исторических причинных связях никак нельзя разграничить причину и ответственность в тех случаях, когда человеческие действия сами суть некий фактор. Поскольку на происходящее влияют решения, то, что служит причиной, есть в то же время вина или заслуга.
А то, что не зависит от воли и решения, – это ведь всегда в то же время задача. Как проявит себя данное от природы, зависит и от того, как воспримет это, как обойдется с этим, что сделает из этого человек. Никакой ход событий историческая наука не может считать просто неизбежным. Так же как эта наука никогда не может дать точного прогноза (как то бывает, например, в астрономии), она и ретроспективно, задним числом, не может признать неизбежности ни всего происшедшего, ни отдельных действий. В обоих случаях она видит пространство возможностей, только в отношении прошлого картина эта богаче и конкретнее.
Историко-социологическое понимание и рисуемая историческая картина – это уже опять-таки фактор событий и, стало быть, дело ответственности.
Из данностей, которые как таковые находятся еще вне сферы свободы, а потому и вне сферы виновности и ответственности, называют прежде всего географические условия и всемирно-историческую обстановку.
У Германии со всех сторон открытые границы. Если она хочет устоять как государство, то всегда должна быть сильной в военном отношении. Времена слабости делали ее добычей государств запада, востока и севера, наконец, даже юга (Турция). Из-за своего географического положения Германия никогда не знала покоя защищенности, как Англия и еще больше Америка. Ради своего великолепного внутриполитического развития Англия могла позволить себе десятки лет внешнеполитического бессилия и военной слабости. Из-за этого ее вовсе не завоевывали. Последнее вторжение было в 1066 году. Такая страна, как Германия, которую не удерживают от распада ясные границы, была вынуждена создавать военные государства, чтобы вообще сохраниться как народность. Такую роль долгое время играла Австрия, потом Пруссия.