Карл Ясперс – Переступить черту. Истории о моих пациентах (страница 38)

Истории отравления, которые были приведены в жалобе прокурору и инспектору, были рассказаны им в лечебнице без изменений. Подобных покушений на свою жизнь он рассказал позже множество. 23 марта 1904 г. он утверждал: «Всю зиму (1902/03 гг.) мне подмешивали отвары осеннего бессмертника», а 17 января он рассказывает врачу, что его жена добавляла ему в еду различные медикаменты, которые чрезвычайно его ослабляли. Он нашел у нее кубики бессмертника. Тому же врачу он рассказывает, что заметил в 1895 г., что его жена добавила ему в глинтвейн вещество. Она отказывалась пить, он выпил четверть литра, после чего всю ночь катался по полу и его рвало. Когда он хотел отнести рвотную массу для обследования в аптеку, его жена ее выбросила.

Прелюбодеяния со всеми деталями ситуации были рассказаны им сразу при первом приеме в лечебницу. Уже в 1894 г. он выгнал из кровати своей жены одного дессинатора по имени Шмидт. Как и другие события, это часто повторяется. В 1907 г. он подробно рассказывает это дело одному психиатру: в 1894 г. он впервые уличил свою жену на месте преступления. Это было одним воскресным утром. Жена знала, что ее муж в трактире, там он услышал, что у нее Шмидт. Он пошел туда. Дверь была закрыта. Он велел открыть и нашел обоих в кровати. На Шмидте была вся одежда, кроме рабочей блузы. Жена велела ему принести воды, для этого он пошел в кухню. Когда он вернулся, его жена держала в руке палку. Другой скрылся.

Когда в 1895 г. он был переведен, жена на новом месте сразу связалась с другими. Уже в августе случилось следующее: во время праздничного обеда певческого хора, которым он дирижировал в помещении школы, в конце объявили: мужчины должны по одиночке выходить в кухню, у фрау М. для каждого сюрприз. Один за другим во главе с бургомистром, они после этого выходили, всего 12. В конце она позвала его самого, отдалась ему и призналась ему, что и с остальными делала то же. На возражение, что это невероятно, он отвечает дополнением все новых подробностей, что 12-летняя девочка, имя которой он называет, вызывала по одному, что после ее признания он схватил жену за шею, что он был абсолютно мокрым и т. д. Так он рассказывал в мае 1903 г. И эта история оставалась неизменной. В 1907 г. он рассказал ее врачу и добавил, что двух последних он еще застал в кухне. В тот же год он использует эту историю в обвинительном акте, только здесь говорится, что подобное происходило частенько. 22 ноября 1907 г. он ходатайствует о допросе 12-летней девочки по имени X., которая, якобы, по одному звала певцов в кухню, далее о допросе одного певца, который тогда отказался. В тот же год он показывает совсем новое, что церковный певчий Коль угрожал ему после торжества, что если М. не будет молчать, они объединятся и отправят его в психиатрическую больницу. Его, Коля дядя также был там.

Далее при приеме в лечебницу М. показывает: однажды он проснулся ночью и услышал, что у его жены в постели на другой стороне комнаты кто-то есть. Прежде, чем он смог подойти, тот уже выскользнул из комнаты в чулках, как тень.

Прелюбодеяние с бургомистром, Лустигом и остальными в последние месяцы также «сидит» прочно. В 1907 г. он многократно обвиняет этих людей одинаковым образом. В 1907 г. добавляется, что он уже 27 июля 1896 г. в 11 ч. утра прогнал Лустига из кровати жены, о том же он сообщает спонтанно в 1909 г.

На вопрос, как он ко всему этому относился, М. заявил, что все эти чудовищные вещи долго выносил молча. Правда, ему становилось больно, но в такой маленькой деревеньке нужно вести себя тихо, также это место хорошее, и он не желал перевода, в конце концов его положение из-за поведения жены стало невозможным. Так же он считает в 1909 г., в несколько других словах, то, что он так долго тянул при постыдном поведении с принятием решительных мер, связано с особым положением, в котором находится учитель. Он не мог так просто выгнать свою жену. То, что он ходатайствовал о своем переводе, было первым шагом.

Жена, «сатанинская женщина», все время все отрицала, ругала его в страшных выражениях, называла тряпкой и т. п. То, что другие люди тогда за его спиной говорили злобные и презрительные слова, он подтверждает в последующие годы, это были как раз те, кто в лицо был к нему очень дружелюбен, например, бургомистр, который написал о нем хороший отзыв, но прелюбодействовал с его женой, и который в конце концов распорядился о его помещении в психиатрическую лечебницу. В 1907 г. М. распространяется также долгое время об общих чертах характера своей жены и представляет, будто она с самого начала превратила его жизнь в ад. «Поведение в супружестве ни в коем случае не было поведением преданной в любви и верности жены. Ее взгляды исходили из того, будто жена может действовать, как ей заблагорассудится, как она хочет; так она говорила неоднократно, если я предостерегающе и увещевающе повышал голос: это, якобы, меня не касается, она может делать, что хочет; или: ты для меня недостаточно умен, я тебя не за грош продам. Все ее поведение и отношение было поведением капризной, избалованной, лицемерной, хитрой и “непримиримой бабы”. Если меня бранили на все лады, то после этого я должен был еще говорить хорошие слова, чтобы обрести мир и покой. Жена зашла во всем своем поведении так далеко, что утратила всякое чувство стыда и уважения перед положением учителя. Она демонстрировала такие качества, которые я наблюдал только у тяжелобольных лиц в лечебнице, такие, как проклятия, буйство, хлопанье дверями, порча вещей. Если я сообщу Вам, господин доктор, что мне приходилось каждое утро вставать, чтобы сварить кофе для семьи, также вынужден был помогать ей по-разному в работе, наряду со школой, канцелярскими работами общины, службой органистом, с работами в саду управлялся совсем один, учил детей игре на скрипке и пианино, и тем не менее величался этой женщиной ленивым X. или Шт., тогда каждый придет к убеждению, что эта “баба” чрезвычайно злобная».

С течением лет стал богаче и инвентарь отдельных авантюрных обвинений. 25 октября 1907 г. он рассказывает, очевидно, в первый раз, в одном письме в суд первой инстанции относительно допроса свидетелей, примерно следующее: в январе 1903 г. для ремонта желобка сливной трубы был приглашен Кох. Жена нарочно подошла туда, несмотря на то, что у нее еще были дела на кухне. В ответ на его выговор он был грубо обруган. «Мне стало стыдно, и я пошел в общинный зал работать». У кухонного окна между его женой и Кохом развивался теперь следующий диалог, в то время, как тот (Кох) был снаружи на стремянке (М., по его словам, подслушивал снаружи, куда его привело его недоверие.) Кох: «Вы красивая женщина, если бы у меня была такая». Жена: «Найдите себе такую!» К: «Где мне ее искать?» Жена: «Вот стоит одна такая». К.: «Можно мне войти?» Жена: «Да!» К. залез в окно, М. хотел их накрыть, но кухонная дверь была заперта. На требование открыть жена ответила: «Подожди, пока я буду готова». Потом М. отослал Коха прочь, хотя работа не была закончена. Это событие обсуждали между собой двое людей 9 января 1903 г., при этом М. подслушивал. Он так рассказывает. Обвиненный им К. был допрошен (в 1907 г.) и показал, что он вообще прибыл в деревню только в июне 1903 г. после исполнения воинской повинности, правда, тогда ремонтировал печные трубы в помещении школы. С обвиняемым он никогда не имел дел, только обменялся с ним несколькими словами. Обвинение ему абсолютно непонятно. После этого М. обвинил Коха в клятвопреступлении, как будет сообщено позже.

В январе 1907 г. в одном сочинении говорится: «В дальнейшем я хотел бы привести еще некоторые факты, которые я еще не использовал. 1) В зимние вечера я долго не замечал, что жена регулярно в 8 ч. выходила в уборную, при этом до восьми она смотрела на часы. В то же время было слышно, как закрывалась дверь дома соседа Лустига. Поскольку она однажды сказала, что ей в 8 ч. нужно вниз, то мне это тогда показалось странным, и я прокрался за ней, жена и Л. были в домике. Также поднялся наверх один из моих детей, который спускался позже, и сказал: “Л. у мамы”. На мой выговор он сказал, что искал собаку. 28 января 1903 г. я застал Л., когда он был с ней в зале общины. Здесь он сказал, что, якобы, хочет дать написать транспарант». Далее: «То, что именно по субботам, когда я пел в помещении школы, певцы тайно посещали жену, это известный факт. У меня есть доказательства, что не происходило ничего хорошего. Так, однажды Альфонс Вилле сказал Карлу Кёнигу, который спустился и рассказывал другим, что был наверху: “Паренек, у этого будет плохой конец”. Так, однажды вошел также Р. с замечанием, что бургомистр еще наверху у нее. Дважды я бежал за одним из них, чтобы накрыть. Этот Р. в моем присутствии рассказывал об этих случаях теперешнему пастору Линднеру, который был в курсе дела. Он тоже делал все возможное, чтобы замолчать дело». «Я мог бы сообщить еще об одном случае с Кохом (подробно см. выше), о двух — 2 мая 1903 г., об одном веселом заседании совета общины во время вечерней службы весной 1903 г.». Тогда (в 1907 г.) М. также рассказал, что уже в первый день супружества в 1888 г. было не все в порядке. Жена подозрительным образом в свадебный вечер спустилась вниз с одним мужчиной. Наконец, 20 октября 1907 г. М. подает в суд на Карла Кёнига за преступление против нравственности в отношении обеих дочерей М. Ирмы и Клары, 13 и 12 лет. «9/10 января 1903 г. тот спустился в школьный зал и рассказывал Р.: “Теперь у нас скоро будет трое, с Ирмой уже идет, я пробовал!” При этом он рассказал, что получил от моей жены деньги, чтобы он до того выпил кружку». «1 июня 1903 г. жена велела дочурке Кларе ничего не выдавать, иначе ей и Карлу Кёнигу будет плохо». Случайно мы находим эту историю упомянутой им еще в письме в июле 1903 г., которое он писал своей жене; основание, чтобы быть осторожными с принятием более поздних открытий.