Карл Вурцбергер – Прежде чем увянут листья (страница 52)
— Ты обижена, ожесточена, потому что не видела хорошего в жизни, — говорит Ингрид. — Поверь, не все так думают о тебе. У тебя есть друзья, вот хотя бы я.
Лило закрывает окно, задергивает занавески, включает свет.
— Опасайся таких друзей, как я, — громко, как бы мимоходом замечает она. — Может, я завидую твоему счастью. А от такой, как я, всего можно ожидать… Если я выйду замуж за Шперлинга, то стану фрау Шперлинг чисто формально. На деле же я останусь Лило. И нам все время будут напоминать об этом. Даже когда он станет старикашкой с палочкой, а я почтенной матроной, люди будут отворачиваться и хихикать… Нет, Ингрид, остаток жизни мне хотелось бы провести не так, я мечтаю о другом. Не хочу быть прежней Лило… А ты ждешь своего лейтенанта?
— Нет, сегодня он не приедет.
35
Вечером того же дня Юрген сидит в последнем вагоне поезда, как раз преодолевающего подъем. Он приникает к окну и воображает встречу с Марион — вот она отбрасывает у него со лба волосы, вот приподнимается на цыпочки и целует его… За окном сменяют друг друга поросшие лесом долины, живописные строения старого монастыря, маленькие станции, расположенные на окраинах деревень.
Путь одноколейный. Телеграфные провода тянутся параллельно полотну, то внезапно проваливаясь вместе со столбами в низину, то стремительно взлетая вверх. Когда начинает темнеть и ландшафт постепенно исчезает в вечернем сумраке, Юрген закрывает глаза…
К Марион он отправляется пешком — по скудно освещенным переулкам, через каменный мост и парк, на скамейках которого сидят, тесно прижавшись друг к другу, влюбленные. Еще издали он видит, что в ее окне горит свет.
Марион ждет его. На ней шерстяное платье крупной вязки с накладными карманами и погончиками. Когда она смотрит на Юргена снизу вверх и привычным движением убирает ему волосы со лба, он говорит:
— Мне бы сначала душ принять, я ведь прямо с полевых занятий.
Марион улыбается:
— В парадной форме?
— Мне едва хватило времени переодеться, я даже белье не успел сменить. Чистое в чемодане.
— Тогда отправляйся в ванную, а я приготовлю что-нибудь поесть.
Юрген чувствует себя прескверно. Держится он напряженно и неестественно, то и дело смущается, а говорит что-то невразумительное. Когда Марион опускает глаза или проходит мимо, Юргену становится не по себе — от ее плавных движений, от ее самоуверенной красоты, властно притягивающей к себе. В эти мгновения что-то внутри у него начинает сопротивляться. Отчего это он так мучается? Может быть, оттого, что на нем офицерская форма? Может, он просто все усложняет? Но в следующий миг он вспоминает об Ингрид, и его охватывает отвращение к самому себе… «Ты должен сегодня же принять решение, если не трус! — требует голос его внутренней совести. — Или самолюбие мешает тебе покончить с этой неопределенностью? А может, тебе нравится любить не одну, а двух или даже нескольких женщин? Может, тщеславие парализует твою волю?..»
— Ты наелся? У тебя какие-нибудь неприятности? — спрашивает Марион.
— С чего ты взяла?
— С того, что ты не ешь, молчишь и отрешенно смотришь перед собой…
— Да, забот немало, — отвечает он и осторожно кладет нож и вилку на дорогую фарфоровую тарелку.
Марион подходит, присаживается на подлокотник кресла и гладит его по щеке:
— Я предлагаю отложить разговор о заботах. Ведь я тебя ждала, а это было нелегко, и теперь, когда ты тут, я не хочу даже думать о заботах. Разве я не права?
Юрген обнимает ее и отвечает:
— Ты права… — Взгляд его при этом прикован к неубранной посуде на столе, но Марион шепчет:
— Пусть стол остается неубранным. Уберем потом…
Уже на рассвете она вдруг приподнимается на локте и склоняется над ним:
— Что с тобой? Ты какой-то странный.
— Со мной? Ровным счетом ничего.
— Ты не такой, как всегда. Ты словно забыл что-то.
— Что?
— Ты не можешь вспомнить?
— Прошу тебя, не надо. Думаешь, так легко отложить заботы в сторону или пренебречь ими? Я не могу… Да и устал очень: прошлую ночь глаз не сомкнул.
— Почему ты не прихватил гитару? — спрашивает она. — Ведь ты всегда брал ее с собой.
— Не было времени на сборы… Да и надоело мне все время ездить с гитарой… Лейтенант с гитарой… Пора взрослеть…
Она откидывается на подушку:
— Не знаю, что у тебя на уме, но хочу рассказать тебе кое-что… Дней десять назад я ехала с одним коллегой по работе. Очень симпатичный человек…
— Это тот самый фоторепортер?
— Нет, другой. Умный, жизнерадостный, очаровательный, полный идей…
— Ты влюбилась в него?
Марион встает, закуривает сигарету, подходит к окну, откуда пробивается сумеречный свет забрезжившего утра.
— Спрашиваешь, влюбилась ли я в него, а тон у тебя такой, словно ты интересуешься, нет ли огонька прикурить. Неужели тебе безразлично, что я могу влюбиться в кого-то? Или ты так уверен во мне? А может, тебе все равно? — Марион говорит громко и раздраженно, но ее гнев ему легче перенести, чем насмешку или попытку свести счеты.
Он приподнимается в постели, окидывает взглядом очертания ее тела, нечетко проступающие в тусклом свете утра, и спрашивает:
— Так что же мне прикажешь делать? Устроить сцену? Или собрать чемодан и отправиться восвояси?
— Я этого не хочу, — отвечает Марион. — Но ты мог бы быть чуточку внимательнее ко мне, ведь мы так долго не виделись.
Он встает, обнимает ее за плечи, прижимает к себе:
— В чем дело? Упоминаешь о каком-то коллеге, о какой-то поездке, упрекаешь меня в том, что я не устраиваю тебе по этому поводу скандала…
Марион высвобождается из его объятий, опять выглядывает в окно:
— Ты не хочешь понять, о чем я говорю. Ну, ладно. Сейчас я тебе что-то скажу, но не потому, что меня мучают угрызения совести, и не потому, что хочу помучить тебя. Просто нам надо выяснить наши отношения, разобраться в сложившейся ситуации… Этот человек заявился ко мне ночью после того, как мы провели с ним пару часов в танцевальном баре…
— Ты, наверное, выпила лишнего? — спрашивает Юрген.
— Нет, — отрицательно качает она головой.
— Значит, ты любишь его?
— Нет, не люблю. Но я не противилась. Позволь уж мне выговориться до конца. Я поддалась не его домогательствам, а своему собственному настроению. С тех пор как мы знакомы, мы любим друг друга урывками в зависимости от продолжительности твоего отпуска. Мне этого мало. Я ведь женщина, я ведь…
— Прекрати! Прошу тебя, прекрати.
— Потом мне было плохо, — признается она. — Но виноватой себя я так и не почувствовала.
Юрген стоит рядом с Марион, смотрит в окно.
— Зачем, собственно говоря, ты все это мне рассказала? Чего ты добиваешься? Что мне теперь делать?
— Не знаю. Знаю только одно: дальше так жить мы с тобой не сможем.
— Хотели мы оставить заботы на завтра, а они тут как тут, и нельзя отложить их на потом.
— Прости, что я не избавила тебя от них. А сейчас давай спать. — Марион гасит сигарету, обнимает Юргена за шею и шепчет: — Я люблю тебя. Не знаю, поймешь ли, но если бы я тебя не любила, то не рассказала бы. Ведь никто об этом не знает… Сейчас ты меня ненавидишь, я чувствую это…
— Что же мне, радоваться прикажешь?
Она молча кладет ему голову на плечо и спустя несколько секунд просит:
— Давай спать…
Юрген лежит с Марион, сцепив руки на затылке. Ему не дает покоя оскорбленное самолюбие, ведь для собственных проступков всегда легче найти оправдание, чем для проступков других. Только когда за окном наступает день, его одолевает сон и на несколько часов он избавляется от всех забот.
В воскресенье, после полудня, Юрген уже сидит в поезде — он уезжает за день до окончания отпуска. Уезжает с тягостным чувством в душе, воспользовавшись первой пришедшей на ум отговоркой…
Марион все время была возбуждена и бросалась из одной крайности в другую: упрекала Юргена, что он ничего не сделал, чтобы добиться перевода, упрекала себя, проливала слезы. Он воспринимал все это в состоянии какого-то отупения, не успевая следовать за поворотами ее мыслей. Так прошла суббота, и только когда они были близки, заботы и тревоги отступали на второй план.
Ночью он не спал, все пытался разобраться в ситуации. Понял одно: принимать решение на словах бесполезно, надо претворять его в жизнь. Взгляд его обратился к Марион — она, расслабленная, лежала на спине, едва прикрывшись одеялом. Но что значит — претворить решение в жизнь? Пустые слова…