Карл Вурцбергер – Прежде чем увянут листья (страница 44)

— Тогда это останется моей неразрешимой проблемой.

— Ого! Рассуждая таким образом, ты вряд ли сумеешь надеть фату и отправиться в загс в ближайшее время. Иногда мне кажется, что вы, молодежь, намеренно предпочитаете сумасбродство естественности.

Она смотрит на него долгим серьезным взглядом:

— Так же, как люди вашего поколения, дядюшка Юпп. Будь здоров! Спасибо за угощение. Заходи ко мне почаще, ладно?

29

Юрген был одним из последних, кто видел старуху Риттер живой. Это было как раз в тот вечер, когда он приходил к Лило. Старуха сидела тогда в садике. А спустя несколько дней ее уже хоронят.

Ингрид идет за гробом всего несколько шагов — от часовни до могилы. Впереди траурной процессии идет Лило, рядом с ней — Герман Шперлинг.

Лило в трауре, который лишь подчеркивает ее красоту. Когда она поворачивает голову, Ингрид видит, что Лило бледна, но глубокой печали в ее глазах не заметно. Да и откуда ей взяться после стольких лет, прожитых вместе со старой Гретой Риттер?..

После преждевременной смерти сына, мужа Лило, старуха Риттер смотрела на невестку настороженными, а иногда и просто злыми глазами. А когда кончился траур и Лило перестала избегать мужских взглядов, к настороженности прибавилась еще и ревность. Да, это были нелегкие годы, пока Лило обрела смелость, чтобы отвечать на эти многозначительные взгляды…

Священник говорит над могилой много хороших слов о покойной, воздает хвалу ее добродетелям — смирению, которое помогло ей перенести раннюю смерть мужа и сына, терпению, с которым она несла свой крест. Терпение это, по его мнению, оказывало благотворное влияние на окружающих, чьи поступки далеко не всегда соответствовали заповедям божьим.

Лило стоит рядом с Германом Шперлингом и всем своим гордым, независимым видом дает понять, что и она терпимо относится к тем, кто веру и религию ставит выше научных взглядов.

Горсти земли глухо ударяются об опущенный в могилу гроб.

У ворот кладбища Лило просит Шперлинга и Ингрид:

— Пойдемте ко мне, не могу оставаться одна сегодня.

Дома она варит кофе, ставит коньяк на стол. Ингрид молча помогает ей. Потом, когда они сидят за столом, Герман Шперлинг спрашивает:

— Зачем ты пригласила священника, Лизелотта? Разве кто-нибудь из нас не смог бы сказать пару прощальных слов над могилой твоей свекрови?

Лило отвечает с печальной улыбкой:

— Таково было ее желание, Герман. Она жила и умерла верующей. Умными надгробными речами неразумно прожитой жизни не исправишь. Выпьем за упокой ее души!

— Выпьем, Лизелотта… Но у любого явления есть свои причины и следствия. И даже жизнь, прожитая не так, как следовало бы, может стать уроком для нас, живущих… Что ты думаешь делать дальше? Как собираешься жить?

Лило залпом выпивает свою рюмку, ставит ее на стол.

— Придется принять кое-какие решения. Завтра я уеду, а когда вернусь, все станет ясным.

30

После учений в Ильзентале время тянется для Уве Мосса, как густой кисель. Он чувствует себя несчастным.

В воскресенье вечером по возвращении с занятий он, как только дают увольнительную, мчится в Кительсбах. Он промокает до нитки, но сегодня это для него такая мелочь. Чтобы обменяться парой слов и нежным поцелуем с Пегги, он готов пройти даже сквозь водопад.

Несколько раз подряд Мосс шагает вперед-назад по деревенской улице, стоит перед домом Пегги, в окнах которого ни огонька, потом заскакивает в местное кафе и снова возвращается на исходные позиции. Но двери дома по-прежнему на запоре, за стеклами — темнота. Около одиннадцати Уве в расстроенных чувствах отправляется восвояси. Когда человек влюблен, чего только не лезет ему в голову, и Мосс размышляет, что же могло случиться и какую он мог допустить ошибку.

Следующую неделю Уве проводит в беспокойстве и по мере приближения очередного увольнения все больше склоняется к мысли положиться на волю случая. Ведь на сей раз договоренности у них с Пегги не было.

Уве выходит из казармы и не верит своим глазам — Пегги ждет его у ворот.

— Привет, Веснушка!

— Привет, генерал! Очень мило, что ты наконец появился. Надо полагать, тебя выпустили из-под домашнего ареста?

Он с недоверием оглядывает девушку, но, убедившись, что она смеется вполне доброжелательно, прямо посреди улицы заключает ее в объятия, покрывая поцелуями ее лицо. Когда же караульные начинают докучать им своими насмешками, Мосс обнимает Пегги за плечи и увлекает ее подальше от казармы.

— А в то воскресенье ты ждала меня? — спрашивает солдат, направляясь с девушкой в сторону лесной опушки.

Пегги кивает:

— Но потом я узнала, что вы уехали. Правда, сначала я подумала, что ты опять что-нибудь натворил…

— Но-но, поосторожнее! — прерывает ее Мосс. — Ничего подобного не было. Так плохо обо мне не думают даже мои наставники… Ну а как ты провела следующее воскресенье, когда лил проливной дождь?

— Мы уезжали, дома никого не было.

— А я-то, осел, весь вечер проторчал перед вашим домом, ходил туда-сюда, туда-сюда. Ну и дела…

— Ах ты мой бедненький!

Уве останавливается и сжимает девушку в объятиях:

— Если будешь дразнить меня, я тебя отшлепаю, как маленькую девочку!

— Попробуй отшлепай! — отвечает она, с любовью глядя на Мосса. — Я тебя так укушу, что надолго запомнишь.

Потом они сидят в ресторанчике «Вальдфриден».

— Помнишь, как мы вон там проводили учения? А представь себе, Веснушка, если бы мы туда не пришли, а тебя не прислали бы сюда на субботник…

— Честное слово, не могу себе этого представить, мой генерал!

Мосс закрывает глаза и шепчет:

— Не дразни меня, а то я действительно отшлепаю тебя при всем честном народе.

Пегги смеется:

— Придумай что-нибудь поумнее…

— Можно и что-нибудь поумнее. Например, сосчитать твои веснушки… — Уве заглядывает девушке в лицо, и она отвечает ему таким взглядом, что он замолкает на полуслове и перестает улыбаться. Потом после долгой паузы он говорит: — Хочу, например, остаться с тобой наедине… Только ты и я… Пойдем, а?

— Куда?

— Туда, где никто не будет глазеть на нас. Пойдем?

Солнце уже прячется за горизонтом, из долин и лугов наползают сумерки. Уве и Пегги сидят на склоне горы, у границы лесной просеки, откуда открывается великолепный вид на окрестности. Пегги откидывается на спину и закладывает руки за голову. Уве растягивается рядом. Сердце у него бьется так сильно, что кажется, будто оно находится где-то возле горла. Он настойчиво подбирает слова, чтобы высказать девушке самое главное, и никак не может подобрать.

Наконец, когда очертания кустов и деревьев совсем тонут в сумерках, а последние лучи солнца лишь слегка окрашивают края облаков, Уве склоняется к Пегги и еле слышно шепчет:

— Я хотел тебя кое о чем спросить, Веснушка…

— Спрашивай.

— Не могу решиться…

— Почему?

— Сам не знаю. Но если не спрошу, ты, наверное, подумаешь, что я недотепа или что-нибудь в этом роде. Поняла?

Пегги обнимает Уве за шею и тихо говорит:

— Нам, девушкам, тоже нелегко, когда мы влюбляемся. Дашь понять о своих чувствах — парень может подумать, что ты легкомысленная, а будешь держаться неприступно, он либо оробеет, либо посчитает тебя самовлюбленной гордячкой… — Она берет руку Уве со своего плеча и перекладывает на маленькую упругую грудь — туда, где возбужденно бьется ее сердце.

— Веснушка, я люблю тебя, — шепчет Мосс. — Я безумно тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей навсегда.

— Я тебя тоже люблю, генерал. Почему-то я поняла это, как только увидела тебя через окно. У девушек особое чутье на такие вещи…

Когда далеко внизу гаснут огни деревни, Мосс гладит девушку по волосам и шепчет при этом:

— Знаешь, что-то должно произойти. Когда человека так переполняет счастье, обязательно должно произойти что-то необыкновенное. Может, небо засмеется, или елки запоют, или затанцует звезда на небе. Ну скажи, Веснушка, почему ничего такого не происходит?

Пегги прижимается к нему:

— Разве недостаточно того, что все поет и танцует во мне? И в тебе тоже? Или это не так?