Карл Вурцбергер – Прежде чем увянут листья (страница 30)

— Знаешь, — говорит она, — в ушах у меня до сих пор звучат эти мощные удары. Я вижу, как от них дрожат цветы, а на листьях у них лежит слой металлической пыли… Я так устала… — Марион поднимается. — Не обижайся, я пойду спать. Я очень устала.

— Нам нужно поговорить. Ты знаешь о чем.

Она согласно кивает:

— Завтра утром… Встанем пораньше и поговорим. Я заведу будильник.

Утром, когда они пьют кофе, Марион пристает к нему с расспросами:

— Ну рассказывай, что у тебя случилось?

— Что может случиться! Дело не в этом… Ты знаешь, нам пора принимать решение.

— Ты договорился о переводе? — Марион спрашивает таким топом, будто речь идет о новом костюме для Юргена, который она присмотрела в магазине.

— А куда, собственно, мне переводиться? В твой город? Тогда здесь пришлось бы разместить и нашу часть. Скажи, как ты относишься к переезду в Борнхютте?

— Я думала об этом… и переезжаю в Берлин.

Юрген недоверчиво и изумленно смотрит на нее:

— В Берлин? С чего это вдруг? Что ты там будешь делать? И почему так сразу?

Марион встает, берет со стола лист бумаги — редакционное письмо:

— Читай. До вчерашнего дня я не знала, как поступить, а теперь решилась. Прости, что не сказала тебе раньше. Ответ в редакцию с согласием на перевод я пошлю сегодня же.

— Но почему? Зачем тебе все это? Ведь нас будут разделять еще две сотни километров.

— Не хочу стоять на месте. Надеюсь, у тебя нет желания навечно остаться лейтенантом в твоем Борнхютте. А мне надоело писать репортажи из цехов, где можно оглохнуть.

— Думаешь, в Берлине не будет проблем?

— Будут, но другие. Вот, посмотри! — Марион раскладывает перед ним стопку иллюстрированных журналов. Она собирает их в течение многих недель, изучает, пытается найти темы для своих будущих материалов.

Юрген не разделяет ее оптимизма:

— А кто тебе даст в Берлине квартиру?

Марион смеется:

— Если я им нужна, то они что-нибудь придумают. Во всяком случае на чердаке мне жить не придется.

— Но это же конец, Марион. От Берлина до Борнхютте сутки езды. Может случиться так, что мы будем видеться раз в три месяца, а потом и вовсе разойдемся, потому что встречи будут тебе уже не в радость.

Марион стремительно подходит к Юргену и привлекает его к себе:

— Глупенький, подумай! Перевестись тебе не удается, поскольку в нашем городе не проходит государственная граница, но в Берлине такая граница есть! К тому же ты только что сказал, что не знаешь, переведут ли тебя вообще, В Борнхютте ты долго еще останешься тем, кто ты есть. Ну, может, со временем станешь командиром роты. Однако, если ты хочешь продвинуться, тебе необходимо переменить место службы, устраивает тебя это или нет. Берлин — удобное место. Там генералы и лейтенанты ходят рядом…

— А ты в это время будешь в Праге, в Будапеште или где-нибудь на стройках Сибири, — не без горечи парирует Юрген.

— Разве ты мне этого не позволишь? — спрашивает Марион. Ее напряжение и усталость исчезли. — Ты забыл, что бывает с любовью, когда несколько дней не видишь друг друга?

— Да, конечно… Возможно, я увлекся. Но ты не спросила, согласен ли на этот вариант я. Хочу ли я жить в Берлине.

Марион нежно проводит влажной ладонью по его лицу:

— Не собираешься ли ты сравнивать Борнхютте с Берлином? Перестань дурачиться… Когда-нибудь мы еще поедем в Борнхютте… во время твоего отпуска. Посидим в ресторанчике «У липы», закажем вина… В общем, будем жить для себя.

— А если я с этим не соглашусь?

Ее брови медленно ползут вверх.

— Ну что же… Только учти, я действительно не соглашусь жить на чердаке.

— Ты хочешь сказать, что уже все решила?

— Господи, не надо делать из этого трагедию! Не строй такую злую мину и не говори со мной таким тоном. Мы не Ромео и Джульетта. Я вижу только один выход из создавшегося положения — твой перевод.

— А если я не хочу переводиться? Я солдат и должен делать то, что мне прикажут. Ты это отлично понимаешь.

Улыбка сползает с ее лица. Похоже, Марион не желает более говорить на эту тему. Резким движением она отбрасывает назад волосы:

— В таком случае я исчерпала все доводы. В Борнхютте я не поеду, и ты не должен требовать этого от меня. Я сделала все, что могла, Юрген. Ради тебя отказывалась от выгодных предложений. Я люблю тебя и не хочу потерять, но я люблю и свою профессию и не хочу стать твоей домработницей. Если ты не желаешь…

— Что тогда?

— Тогда… Тогда нужно искать иное решение, чтобы наконец избавиться от тех забот, которые обременяли нас в последние месяцы… Прости, мне пора в редакцию. Если бы я знала, что ты приедешь…

— Увижу ли я тебя снова здесь, в этой комнате?

Марион смеется:

— Ты действительно дурачок! Надо же такое сказать! И уезжаешь ты злой и недовольный…

Юрген глубоко вздыхает:

— Для радости нет оснований.

Она притягивает его голову и целует:

— Вскоре ты снова приедешь сюда, и тогда этот день будет иметь продолжение. Ты ведь приедешь?

— Да…

Марион садится за репортаж. Но через четверть часа после ухода Юргена она заказывает междугороднюю. Ей отвечают, что письмо принято благожелательно, что ее готовы принять для беседы в конце недели, что, видимо, ей предложат заманчивую поездку за рубеж. На все эти вопросы следует дать ответ до конца недели.

Марион соглашается немедленно. Она ничего не хочет отдавать на волю случая. На следующий день заходит к главному редактору, просит его об отпуске, хотя до этого собиралась пойти в отпуск осенью.

Вечером этого же дня она решает поставить Юргена перед свершившимся фактом. Возможно, это заставит его пойти ей навстречу. А если нет? Ах, лучше об этом не думать…

Юрген возвращается в Борнхютте. Настроение у него прескверное. Впервые он думает о том, что очень неудобно жить вдвоем в одной комнате.

Ульрих Кантер сидит за столом и что-то пишет. Юрген здоровается и сразу укладывается спать. Ему хочется забыться, отдохнуть, но Кантер пристает с вопросами:

— Ты к учебным стрельбам подготовился?

— Да.

— Наверняка кто-нибудь из солдат струхнет при метании гранат. И в твоем взводе тоже… Кстати, куда ты собираешься переводиться?

Юрген так и подскакивает на койке:

— Ты уже знаешь? От кого? У кого это язык за зубами не держится? Я просил капитана Ригера о разговоре по личному вопросу, а теперь, похоже, об этом судачит вся рота?

— Мюльхайм проинформировал партийное бюро. А это не только его право, но и обязанность…

Случается, что искра рождает пожар. Так и сейчас: при упоминании о Мюльхайме Юрген взрывается — он бросается к столу и во все горло орет:

— Мюльхайм? А ты знаешь, что он мне заявил? Что я под башмаком у этой особы, раз она не желает переехать сюда! Где он был, когда читались лекции об эмансипации? Мюльхайм… Как ты думаешь, в чем состоят его обязанности? Прежде всего в том, чтобы не осыпать меня несправедливыми упреками, а выслушать и постараться понять. Что-то посоветовать в конце концов в качестве старшего! А что делает он? Он спешит проинформировать партийное бюро о том, чего еще нет!

Наконец и Кантер решается вставить слово:

— Подожди, дорогой… Здесь тебя долго ждали. Ты приехал. И что же? Вначале ты показываешь свой характер, а затем требуешь перевода. Нечего удивляться, что подобному поведению никто не аплодирует.

— Естественно, — в сердцах заявляет Юрген, — начальник всегда прав. Но партийное бюро могло бы меня выслушать, войти в мое положение.

Кантер улыбается: