Карл Шрёдер – Страны без солнц (страница 7)

— Я подумал, что вам следует знать прежде, чем мы объявим публично. Леаль, он знает нужные тропки в правительственной бюрократии. Он сидел внутри структуры. Его опыт может оказаться очень полезным в обеспечении ассигнований…

Он устремил на нее пристальный взгляд. Леаль сидела как статуя, только вот во всей ее позе от спокойствия ровным счетом ничего не было. По ее телу словно шоковая волна прокатилась; всю его тяжесть приняли на себя ее руки и ноги, поэтому, несмотря на то, что она, казалось, сидела в кресле, на деле она висела в доле дюйма над ним. Несколько долгих-долгих секунды провела она так, прервавшись на полдвижении — не то убежать, не то гневно вскинуться. За десятилетие она научилась, когда молчать, когда улыбаться и соглашаться с боссом. Тысячи готовых вылететь слов перехватило у нее в горле вместе с дыханием.

Затем она расслабила руки и — не шелохнувшись — вновь уселась.

— Я уверена, что совет принял верное решение, — сказала она почти без дрожи в голосе.

Поррил отпрянул назад, словно она его ударила.

— Леаль, мне так…

Она встала.

— Я ценю, что вы сказали мне это лично, сэр. И когда придет время, я надеюсь, вы рассмотрите мою кандидатуру на должность преподавателя.

Она развернулась, как автомат, и прошагала сквозь обрушившуюся черноту, отыскав дверь рядом с единственным иным увиденным в комнате предметом: освещенным лампой портретом покойной жены Поррила, которая, навеки умолкнув, смотрела на него, пока он работал. Леаль вообразила, как хлопает дверью, чтобы картина слетела, но тихонько прикрыла ее. Пусть лучше Поррилу приходится до конца дня смотреть в глаза своей жене.

На верхней ступеньке ожидал Исли.

— Ну что? — спросил он, сцепив руки. — Как всё…

Леаль бросилась бежать. Она пролетела через парадный вестибюль и по ступенькам вниз так, чтобы никто не разобрал выражения ее лица. Она не замедлила шага и не разрыдалась, пока не оказалась в четверти мили от кампуса.

Она беспорядочно колесила по городу то в трамваях, то в «блохах», боясь вернуться домой в пустую квартиру. Под конец она неведомо как очутилась на Паровом колесе, стоя рядом с небольшой стайкой попрошаек, которые указывали на спицы далеко вверху, где светился рассеянный янтарный свет. Казалось, что там, в четверти мили над улицами, подвешен гигантский бумажный фонарь, но она не могла разглядеть никаких деталей.

В толпе сказали, что это мастерская зажигателя солнц. Кто его знает, чем он там занимается. Если они ожидали грома и молний, так этого там не было, но, глядя с ними ввысь, Леаль поймала себя на том, что предается грустным фантазиям, а потом, уходя прочь, почувствовала еще бóльшую тоску.

Ближе к концу смены она нашла телефон, к которому стояла лишь небольшая очередь, и, попереминавшись несколько минут с ноги на ногу, добралась до него как раз в тот момент, когда он зазвонил сам. Леаль отдернула руку, и поднимать телефонную трубку бросился двенадцатилетний телефонный гонец, слонявшийся неподалеку со своими дружками.

— Я вас слышу! — крикнул он. — Окей! Здание Кранта? — Он замолчал на секунду, сосредоточенно щурясь, пытаясь разобрать, что говорит голос на другом конце. — Сделаю. — Он повесил трубку и понесся с места в карьер.

Леаль подняла трубку; ей в ухо ударил рев статического электричества — помехи от далекого Кандеса. Она кричала до тех пор, пока не услышала голос оператора, невесомые слова, пробивающиеся словно бормотание умирающего среди бури. Она назвала квартал, куда хотела позвонить, и после паузы услышала слабый звонок. Звонок продолжался долго, затем совершенно юный голос прокричал: «Ага?».

— Сообщение для Шоны Аэросян. Она работает в магазине тканей в торговом центре Пилларда. Высокая, черные волосы, длинный нос…

— Я ее всяко найду, леди.

— Ладно. Скажи ей: они предпочли мне Хакнера. — Ее голос дрогнул, когда она это выговаривала.

— Хакера? — Голос таял среди шуршания шумов будто от какой-то налетающей гигантской птицы.

— Хакнер! Хакнер! Она поймет.

— Усек.

— Скажи ей, что я буду в караван-сарае — караван-сарае! — примерно через полчаса.

— Ууу, шик. Ага, я усек. Пока. — Кто бы там ни был, он повесил трубку.

Леаль положила трубку (которая тут же зазвонила) и направилась по залитому газовым светом проспекту, что впереди нее изгибался вверх, через много кварталов вставая вовсе вертикалью. С ним наклонялись вкось и здания: ближние обращались к ней своими фасадами и окнами, дальние — крышами и дымовыми трубами. Леаль не обращала внимания на это зрелище, поскольку иных городских пейзажей вообще не знала. Она шла, опустив голову, сквозь суету и шум культурной смены, мимо кориолисовых жонглеров и жестикулирующих уличных ораторов, переполненных кафе на тротуарах и припарковавшихся маршруток, их водителей с блестящими от пота боками. Над крышами, мимо спиц с летающими вдоль них пассажирскими и грузовыми лифтами, в свете прожекторов строились очереди кораблей, чтобы освободиться от своих грузов с приходом смены техобслуживания.

Караван-сарай представлял собой лавку с открытым фасадом, витринные стекла которой на время культурной смены задирались вверх, а на улицу выставлялись столы и стулья. Сюда стягивались музыканты и рабочие из других городов, таких как Таура-Два, чтобы попеть, поделиться историями и выпить. В заведении не было постоянного персонала; вместо него помогали сами завсегдатаи. В данный момент барменами и поварами выступала шумливая команда мусоровоза. В знак уважения к неписаным правилам заведения Леаль сразу же надела фартук. Какое-то время она разносила напитки по внешним столикам; совсем как в детстве, когда помогала в спонтанных караван-сараях, возникавших всякий раз, когда в порт Тауры заходила пара — а то и больше — кораблей.

Пара небритых вахлаков с дуэльными шрамами и мозолями на костяшках пальцев начали настраивать свои ситары, и вскоре люди уже танцевали. Леаль оставила свою роль официантки и присоединилась к ним. На какое-то время знакомая заводная музыка и кружащие тела вытеснили из ее головы все мысли об академических показателях и политических соперничествах.

Этим танцам учил ее отец. Она отчетливо помнила, как отрабатывала движения на покатом корпусе его корабля, который был привязан длинными канатами к другому охотнику за мусором. Два корабля кружились друг вокруг друга — как корабли призраков, что она видела недавно, — и она вертелась во вращательном вихре на вершине отцовского корабля и держалась за его руку.

Грузом отца был выброшенный хлам и вещи, потерянные людьми в солнечных странах и унесенные в зиму. Он их разыскивал и продавал; но к тому же он их изучал и научил этому и ее. К десяти годам Леаль уже могла отличить детали двигателя, сделанные Гретелями, от деталей из княжеств Кандеса. По патине на куске металла она могла судить, сколько времени он болтался в воздухе. Она помогала отцу записывать все их находки в большую книгу, где он размышлял о далеких войнах, экономических тенденциях, даже о страстях отдельных людей — о них свидетельствовало ожерелье, которое кто-то в гневе выбросил в небо, или обломки сломанного пистолета.

В воздухе плавали крошечные фрагменты огромной головоломки, а отец и другие мусорщики собирали эту головоломку воедино. «Воздух — это книга, и ты можешь научиться ее читать», — сказал он Леали. Она-то хотела, но мать настояла на том, чтобы она получила достойное образование в настоящей школе, и они купили участок на Тауре-Два.

А потом Юстас Лолл и его дружки запретили охоту за мусором.

— Это закрепляет за Абиссом репутацию нации паразитов, — заявил Лолл. — Кроме того, нам незачем рыться в чужом мусоре. У нас теперь есть Промышленность.

Ее отец не смог ни перепродать бизнеса, ни получить сколько-нибудь достойную цену за свой корабль. Леали так больше и не довелось потанцевать на его корпусе.

К появлению Шоны она уже сидела и допивала вторую пинту эля — «Саргассового светлого». Леаль подобрала себе местечко у низкой кованой ограды, отгораживающей хаос караван-сарая от уличного движения. Эйфория от танца понемногу улетучивалась, и ее практичная натура сосредоточила мысли на настоящем; пусть бы даже сновавший мимо самый разный народ весь разом встал на уши — она и то все равно бы не заметила. Тем не менее приближение Шоны она сразу уловила: тонкое металлическое позвякивание ее серебристого экзоскелета ни с чем невозможно было спутать.

Шона и впрямь была этюдом, исполненным во плоти и серебре: она слишком большую часть детства провела в свободном падении и теперь была необычайно высока и стройна. Изгибы ее опорного каркаса украшали полудрагоценные камни и лаковые инкрустации; он выглядел очень красиво, хотя его назначение и было очевидно. Даже Шонин подбородок обрамляли филигрань и фаянс, и все же она держалась с достоинством, несмотря на частые головные боли и ломоту в спине, которые порой выбивали ее из колеи на несколько дней. Она слишком гордилась своей жизнью в условиях тяготения, чтобы отказаться от нее.

А еще она гордилась дружбой с Леалью — особенно оттого, что они вышли из схожих окружений.

Она села, умостила подбородок в ладонях и сказала:

— Рассказывай.

Леаль принялась рассказывать. Она рассказывала ей сквозь слезы и гневно кривя рот; она рассказывала, широко жестикулируя и презрительно пародируя Хакнера и декана. Она рассказывала, порой замолкая и впиваясь взглядом в столешницу, в то время как ее руки, одержимые собственным неистовством, медленно рвали бумажную салфетку, кусочки скатывали меж бледных пальцев в шарики и резко и импульсивно швыряли их на пол.