Карл Май – Том 9. По дикому Курдистану. Капитан Кайман (страница 40)

— Я сдержу слово, но, к сожалению, смогу это сделать лишь через полчаса.

— Тогда я подожду, эмир! Но нам нельзя идти вместе!

— Селим-ага тоже пойдет?

— Нет, он несет сейчас службу у мутеселлима.

— Тогда прикажи сержанту, чтобы он открыл мне тюрьму. И тогда ты можешь идти прямо сейчас, а я подойду попозже.

Она исчезла, явно удовлетворенная, даже не подумав о том, что сержант не может позволить мне пройти в здание, ибо у меня на это нет ни права, ни разрешения его начальника. Я, естественно, сразу же поставил Мохаммеда Эмина в известность о предстоящем визите в тюрьму, порекомендовав ему быть готовым к тому, что, может быть, уже совершен побег, но прежде послать Халефа тайно раздобыть для Амада турецкую одежду. После этого я разжег чубук и размеренными шагами отправился по грязным переулкам к тюрьме. Дверь в тюрьму была приотворена. В ней стоял сержант.

— Салам! — приветствовал я коротко и с достоинством.

— Алейкум салам! — ответил он. — Аллах да благословит тебя в нашем доме, эмир! Я хочу поблагодарить тебя.

Я вошел, и он снова запер дверь.

— Поблагодарить? — сказал я небрежно. — За что?

— Селим-ага был здесь. В страшном гневе. Он хотел нас высечь, но потом сказал, что мы удостоились его милости исключительно потому, что ты за нас попросил. Будь добр и следуй за мной!

Мы поднялись по тем же самым ступеням, которые я с таким трудом преодолел, и все из-за аги. В коридоре находилась Мерсина с жестяным котлом, в котором болтался мучной бульон, выглядевший так, словно он состоял из помоев с ее кухни. На полу лежал хлеб, выпеченный ее «нежными» руками. Некогда он тоже был мучной водой, но благодаря огню и прилипшим уголькам принял твердую форму. Рядом с благодетельницей тюрьмы стояли арнауты с пустыми сосудами в руках, которые, похоже, были выбраны из груды перебитой посуды. Арнауты поклонились до земли, не в состоянии произнести ни слова.

— Эмир, ты велишь нам начинать? — спросила Мерсина.

— Да, начинайте.

Сразу же отворили первую дверь. Помещение, которое мы увидели, тоже напоминало нору, хотя пол и находился на равной высоте с покрытием коридора. В углу лежал турок. Он не поднялся и даже не удостоил нас взглядом.

— Дай ему две порции, он осман! — приказал сержант.

Заключенный получил два половника бульона размером со среднюю миску и кусок хлеба.

В следующей камере опять лежал турок — он получил ту же порцию. В третьей камере-норе сидел курд.

— Этот пес получит лишь одну порцию, потому что он курд из Балада.

Премилейшие порядочки! Я едва сдержался, чтобы не закатить оплеуху сержанту, который пользовался этим «принципом» на протяжении всей процедуры.

После того как вверху всем заключенным роздали пищу, мы спустились в нижний коридор.

— Кто здесь находится? — спросил я.

— Наизлейшие. Араб, еврей и два курда из племени буламу. Ты говоришь по-курдски, эмир?

— Да.

— Ты же не будешь говорить с заключенными?

— Нет, они этого не стоят.

— Точно. Но мы не понимаем ни по-курдски, ни по-арабски, а они постоянно что-то говорят именно на этих языках.

— Тогда я с ними поговорю.

Это и было то, что мне так было нужно. Открыли камеру одного из курдов. У двери мы увидели беднягу заключенного, который явно голодал, ибо, когда ему налили его половник бульона, он попросил, чтобы ему дали больше хлеба, чем обычно.

— Чего он хочет? — спросил сержант.

— Немного больше хлеба. Дай ему!

— Хорошо, пусть будет так, но только ради тебя!

Потом мы были у еврея. Здесь мне пришлось помолчать, ибо еврей говорил по-турецки. Он подал много жалоб, которые, с моей точки зрения, были вполне обоснованны, но его даже не выслушали.

В следующей камере был старый курд. Он только попросил разрешения поговорить с судьей. Сержант пообещал ему это, рассмеявшись.

Наконец открыли последнюю камеру. Амад эль-Гандур сидел в самой глубине ее на корточках и, казалось, вовсе не хотел шевелиться, однако, увидев меня, сразу же подошел.

— Это араб? — спросил я.

— Да.

— Он говорит по-турецки?

— Он вообще не говорит.

— Вообще?

— Ни слова. Поэтому ему и не дают горячей пищи.

— Мне с ним поговорить?

— Попробуй!

Я подступил к нему и сказал:

— Не говори со мной!

Амад эль-Гандур никак не отреагировал на мои слова и ничего не ответил.

— Видишь, он и тебе не отвечает! — разгневался сержант. — Скажи ему, что ты великий эмир, тогда он, пожалуй, заговорит.

Теперь я точно убедился в том, что стражи действительно не знают арабского, но, даже если бы они знали его, диалект хаддединов, несомненно, был им незнаком.

— Сегодня вечером будь готов, — сказал я Амаду. — Может быть, я смогу еще вернуться.

Амад стоял гордо, также никак не реагируя на мои слова.

— И теперь он не говорит! — буквально закричал унтер-офицер. — Тогда он сегодня не получит и хлеба, потому что он не отвечает даже эфенди.

Осмотр камер-дыр закончился. Теперь меня повели дальше по зданию. Я не возражал, хотя мне уже это было не нужно. Вскоре все завершилось, и Мерсина уставилась на меня вопрошающе.

— Ты сможешь сварить заключенным кофе? — спросил я.

— Да.

— И дать им достаточную порцию хлеба?

— Да.

— Сколько это будет стоить?

— Тридцать пиастров, эфенди.

То есть примерно два талера. Заключенные получат, пожалуй, продуктов вряд ли больше чем на марку. Я вытащил кошелек и протянул ей деньги.

— На, возьми, но я желаю, чтобы все заключенные получили и хлеб, и кофе.

— Конечно, все, эфенди!

Я дал старухе и сержанту по пятнадцать и арнаутам по десять пиастров на чай, чего они явно не ожидали. Поэтому они были бесконечно благодарны и, когда я уходил, согнулись в почтительном поклоне и стояли так до тех пор, пока я не свернул в переулок.

Придя домой, я сразу же посетил Мохаммеда Эмина. Рядом с ним был Халеф, незаметно принесший турецкую одежду, — в доме не было ни Мерсины, ни Селима.

Я подробно рассказал хаддедину о своем визите в тюрьму.

— Значит, сегодня вечером! — обрадованно воскликнул он, выслушав меня.