Карл Май – Том 7. Невольничий караван (страница 108)

— Ну ладно, я признаю, что не будет позором, если я добровольно позволю наложить на себя путы. Но я надеюсь, что потом вы снова снимете их с меня!

— Само собой разумеется!

— Ну тогда вяжите меня! Я согласен пойти на это унижение.

После того, как руки Абуль-моута были крепко связаны за спиной, ему разрешили пройти засеку. Двое солдат взяли старика под конвой, и обход начался. Никто из постоянных спутников Шварца не принимал в нем участия, даже Серый, который не очень-то полагался на офицера из Фашоды, предпочел остаться с солдатами на случай, если Отец Смерти отдал своим людям приказ попытаться прорвать осаду во время их отсутствия.

Если Абуль-моут полагал, что запуганные врагами хомры сгустили краски, когда обрисовали ему настоящее положение ловцов рабов, то теперь он увидел, что заблуждался. По мере того, как он продвигался по краю ущелья, физиономия его становилась все задумчивее. Он пересчитывал стоявших за скалами солдат, видел их прекрасные ружья, ловил мрачные взгляды, которые они бросали на него, и постепенно приходил к убеждению, что его отряд действительно не может сравниться с этим войском в силе и он должен рассчитывать только на свою хитрость и изворотливость.

Проходя мимо нуэров, которых Абуль-моут совсем недавно завербовал для себя, Отец Смерти плюнул в сторону их главаря и гневно крикнул:

— Позор вам!

Но это оскорбление не сошло ему безнаказанным: вождь нуэров подошел и ударом кулака разбил своему бывшему господину лицо, прибавив:

— Это на тебе лежит позор, потому что ты пес и предатель! Вспомни битву на реке! Разве не ты убежал тогда первым, как последний трус? Разве не ты коварно покинул нас в беде? Если бы Отец Четырех Глаз, да благословит его Аллах, не обладал таким добрым сердцем, нас всех давно уже не было бы в живых. И после этого ты смеешь обвинять меня за то, что мы решились отблагодарить его своей преданностью? Твой путь скоро приведет тебя к погибели и преисподней, где ты будешь гореть на самом жарком огне!

— Господин, почему ты позволяешь своим людям поднимать на меня руку? — обратился Абуль-моут к Шварцу. — Разве ты не обещал мне полную безопасность?

— Каждый получает то, что он заслуживает, — спокойно ответил немец. — Ты же сам специально вызываешь гаев моих людей. Если тебе угодно их оскорблять, то изволь нести ответственность за свои поступки, в которых виноват только ты сам. Вообще-то в данной ситуации тебе следовало бы быть более разумным и осторожным.

— Но ты должен обеспечивать мою неприкосновенность!

— А ты должен вести себя скромно и вежливо. Если ты этого не выполняешь, то те, кого ты оскорбляешь, могут даже убить тебя, и я пальцем не пошевельну, чтобы помешать им, потому что это будет совершенно справедливо.

Затем Шварц повел своего пленника дальше, и, когда обход был завершен, оба вернулись вниз. За время их отсутствия солдаты под руководством Пфотенхауера успели окончательно перегородить вход в ущелье. Они сплели из веток настоящую стену, а все щели законопатили землей, так что ни одна пуля не могла бы теперь пробить это заграждение. В нем была оставлено только одна крошечная лазейка, через которую мог бы протиснуться человек не очень плотного сложения. Когда Абуль-моут увидел баррикаду, лицо его стало еще более мрачным, и он сказал, нарочито посмеиваясь:

— Однако вы, должно быть, до смерти нас боитесь. Вы готовитесь к бою с нами с таким усердием, будто речь идет о взятии неприступной крепости.

— Я думаю, ты и сам понимаешь, что обвинения нас в трусливости полностью лишены основания. Но никакую работу нельзя назвать излишней, если она направлена на то, чтобы сохранить жизнь хотя бы одного человека.

— Ладно, сними с меня веревки! Я вижу, ты хочешь начать нашу беседу. Хотя, я считаю, она не даст никаких результатов.

— Ну, какой-то успех она в любом случае будет иметь, если и не для тебя, то для меня. Итак, приступим.

Старику развязали руки, и все участники переговоров уселись в кружок на траву. На лице Абуль-моута появилось высокомерно-презрительное выражение, как будто это от него зависела судьба Шварца и его друзей и как будто великой милостью с его стороны было позволить всем этим людям находиться вблизи него и внимать его речам.

— Этот человек мне что-то совсем не нравится, — по-немецки сказал Шварцу Пфотенхауер. — Он скроил такую самоуверенную, да попросту бесстыжую рожу, что я думаю, не скрывает ли он за душой чего такого, о чем бы мы не догадывались?

— Не знаю, что бы это могло быть, мы, кажется, все предусмотрели, — с сомнением сказал Шварц.

— Да, я уж тоже ума не приложу, что он замышляет, но вот помяните мое слово, что-то этот мерзавец все же задумал! Поэтому нам надобно ухо востро держать!

— Почему вы говорите на языке, которого я не понимаю? — вмешался Абуль-моут. — Вы разве не знаете, что это невежливо? Или, может быть, вы меня боитесь?

— Если кто-то здесь и боится чего-либо, так это, кажется, ты, — возразил Шварц. — Только страх делает человека недоверчивым. Что же касается твоего замечания по поводу вежливости, то, по-моему, ты требуешь от нас слишком многого. Дела, которыми ты себя прославил, не дают нам никаких оснований расточать комплименты в твой адрес. И вообще, я посоветовал бы тебе несколько снизить тон, в котором ты говоришь с нами! Мы были столь снисходительны, что предложили тебе поговорить с нами, но, если ты будешь нас раздражать, мы ведь можем отказаться от переговоров.

— Снисхождение ко мне? — рассмеялся старик. — Как такая чушь могла прийти тебе в голову? Скорее это я оказываю вам милость своим присутствием здесь, потому что не я нахожусь в вашей власти, а вы в моей!

— Только безумец мог произнести такие слова!

— Молчи! Безумие охватило не меня, а тебя, и я могу это доказать.

— Так докажи!

— Пожалуйста! Разве условия, которые ты поставил мне, не достойны безумца?

— Как сказать!

— Что значит «как сказать»? Ты требуешь, чтобы я не только вернул тебе твоего брата и Охотника на слонов, но сдался вместе с Абдулмоутом. Ведь я тебя правильно понял?

— Абсолютно.

— И ты не признаешь, что это безумие?

— Нет. Впрочем, мы сидим здесь вовсе не для того, чтобы обсуждать мотивы моих требований и поступков. Ты должен ответить мне только на один вопрос: согласен ли ты выполнить мои условия?

— Это я мог сказать тебе сразу, как пришел.

— Ну, так скажи.

— Мне смешны твои требования!

— Так, все понятно, можешь ли ты еще что-нибудь сказать мне?

— Нет.

— Что ж, наша беседа подошла к концу раньше, чем я предполагал, — сказал Шварц и поднялся.

— Пожалуй, это так, — согласился Абуль-моут, тоже поднимаясь. — Теперь я могу идти?

— Можешь.

— Тогда всего хорошего, мне пора, — с этими словами Отец Смерти повернулся и, не задерживаемый никем, подошел к оставленному в засеке отверстию. Перед тем, как пролезть в него, он оглянулся на своих врагов и спросил:

— Что же вы собираетесь делать дальше?

— Об этом ты очень скоро узнаешь.

— Может быть, откроете стрельбу?

— Без сомнения.

— Нет, этого вы не сделаете!

— Кто же нам помешает?

— Ваш собственный разум, если только он у вас остался, потому что как только раздастся первый выстрел с вашей стороны, я тотчас прикажу убить твоего брата.

— А при втором выстреле будет убит Охотник на слонов? — спросил Шварц, улыбаясь, хотя на душе у него было не очень-то весело.

— Совершенно верно. А потом последует еще кое-что.

— Что же?

— С каждым следующим выстрелом мои люди будут закалывать одного из рабов, которых вы хотите освободить. Таким образом, вы достигнете как раз противоположного результата, чем тот, к которому стремитесь.

Абуль-моут торжествующе взмахнул рукой, а потом прибавил:

— Теперь вы сами понимаете, кто в чьей власти находится.

— Конечно, — кивнул Шварц, — вы — в нашей.

— Что? Я был прав, ты действительно сумасшедший!

— А ты находишься в сильнейшем заблуждении относительно того, как будет происходить наше сражение. Первым, кого сразит моя пуля, будешь ты, а вторым — твой прихвостень Абдулмоут. Мне кажется, у тебя уже была возможность убедиться, как хорошо я стреляю!

— Ты можешь стрелять как сам шайтан, мне нет до этого никакого дела. Или ты, может быть, думаешь, что я сам подставлю свою грудь под твои пули, так, чтобы тебе даже целиться не пришлось? Твои угрозы веселят меня до слез!

— Так спрячься же за чужие спины и убивай, пока не захлебнешься кровью! Мы поступим иначе. Мы перестреляем твоих людей одного за другим, а вас с Абдулмоутом до поры до времени оставим в живых. Но ты даже представить себе не можешь, как ужасна и мучительна будет твоя смерь!

— Давай, давай, продолжай пугать меня; я знаю, что все твои слова ничего не значат. Ты никогда не согласишься пожертвовать жизнью своего брата.

— Я все равно не могу его спасти — значит, ему придется умереть.

— Не пытайся меня обмануть! Я так уверен в успехе своего дела, что готов даже снизойти до того, чтобы сделать вам одно предложение.

— Я не желаю его слушать, потому что ты не можешь снизойти до меня.