Карл Май – Том 11. Из Багдада в Стамбул. На Тихом океане: рассказы (страница 59)
Наконец я закончил и захлопнул крышку инструмента, приглушив разом все звуки.
— Ты больше не будешь играть? — спросил меня хозяин. — Ты такой великий
— Я пока оставлю чалги в покое, а вот после обеда, когда все члены твоей семьи соберутся, покажу вам музыку, которой вы еще не знали.
— У меня в гареме в гостях несколько женщин. Они могут присутствовать?
— Непременно.
Мне было весьма любопытно, какое впечатление окажет простенький вальсок на этих дам, но не меньший интерес представляли и кулинарные способности местных поваров.
Обед сделал бы честь любому знатному дому Востока! Едва он закончился, хозяин осведомился, могут ли прийти женщины. Я дал согласие, и маленький разносчик кофе умчался на женскую половину.
Вошла женщина с двумя дочерьми и сыном лет двенадцати. Женщины были все под паранджами и отзывались на имена. Четверо других оказались подругами жены хозяина. Они тихо расселись на подушках и изредка вставляли словечки в завязавшийся разговор. Поняв по носам и глазам, все чаще обращавшимся в сторону инструмента, что интерес возрастает, я поднялся, чтобы удовлетворить их любопытство. Какое впечатление произведет на них первый мощный аккорд?
— Машалла! — в ужасе крикнул Халеф.
— Бана бак! Слушай! — закричал хозяин, вскочив и подняв руки.
Женщины от удивления сбились в кучку, громко заголосили от ужаса, раскрыли свои покрывала, и я на какое-то мгновение смог разглядеть их лица.
После короткой прелюдии начался сам вальс. Моя публика сидела ошарашенная, потом ритм стал брать свое — в рядах слушателей началось движение, руки пристукивали в такт, ноги не хотели следовать своему восточному местоположению, а тела стали раскачиваться. Хозяин встал, подошел ко мне и расположился сзади, чтобы наблюдать за моими пальцами.
Когда я остановился, он схватил мои руки и осмотрел их.
— О господин, что у тебя за пальцы! Они бегают, как муравьи в муравейнике. Такого я в жизни не видел!
— Сиди, — сказал Халеф, — такая музыка бывает только в
Женщины не отважились выражать свои чувства словами, но их оживленные знаки и шепот убедили меня, что они поражены до глубины души.
Я проиграл где-то час, и публика слушала все на одном дыхании.
— Господин, я не подозревал, что в этом чалги таятся такие произведения, — признался мне хозяин, когда я закончил.
— О, там еще много что прячется, — сообщил я ему, — надо только уметь это извлекать. У нас в стране есть сотни и тысячи мужчин и женщин, которые делают это в десять раз лучше меня.
— Даже женщины? — спросил он удивленно.
— Тогда моя жена должна научиться извлекать музыку из чалги и поучить моих дочерей.
Добрый человек не имел никакого представления о сложностях, которые могут возникнуть здесь, в Дамаске, с этим обучением. И я не стал объяснять ему причины, а только спросил:
— Под эту музыку можно танцевать, ты видел когда-нибудь европейский танец?
— Нет.
— Тогда пошли кого-нибудь за нашими спутниками. Они сразу же придут.
— Эти? Они могут танцевать?
— Да.
— Будучи мужчинами?
— Обычаи нашей страны допускают, чтобы и мужчины танцевали, и ты увидишь, что это не так уж и плохо.
Воцарилась атмосфера напряженного ожидания.
— Вы можете исполнить танец? — спросил я их, когда они вошли.
Они были облачены в удобное домашнее платье, вымыты и причесаны. Они поздоровались, поклонившись и с удивлением уставились на инструмент.
— О, музыкальный ящик! — широко улыбнулся Билл. — Танцевать? Конечно, умеем. Надо что-то исполнить?
— Хорошо бы.
— В одежде?
— А почему нет?
— Хорошо, тогда только без туфель, босиком.
— А какие танцы вы знаете?
— Все! Рил, хорнпайп, хайленд, стэмп-мэн, польку, галоп, вальс… Нас всему учили.
— Тогда стащите все ковры в одно место, и пусть будет хайленд, танец высокогорий.
Оба сильных сына Ирландии быстро и ловко все исполнили, и довольный смех и аплодисменты женщин подвигали их на все новые пируэты. Я подозреваю, эти дамасские женщины сами с удовольствием поучаствовали бы в этом действе. Но, подумал я, хорошего понемногу. Дамы удалились, рассыпаясь в благодарностях, и сам хозяин признался, что должен заняться хозяйством после столь долгого отсутствия.
Я выразил пожелание выйти погулять по городу в сопровождении Халефа, и хозяин тут же выделил нам двух оседланных осликов и слугу. И еще он попросил нас вернуться не поздно, потому как вечером нас будут ждать его друзья. Во дворе мы обнаружили двух белых багдадских ослов для себя и серого — для слуги, запасшегося табаком и трубками. Мы раскурили их, сели на ослов и выехали по переулку на главную улицу. В туфлях на босу ногу, в тюрбанах со свешивающимися концами и с дымящимися трубками мы скакали по улицам, как турецкие паши, по направлению к христианскому кварталу. Довольно быстро миновали его и убедились, что большинство прохожих идут к воротам Томаса.
— Там, верно, какое-то зрелище, — сказал я слуге.
— Да, эфенди, — отозвался тот, — сегодня Эр-Рималь, праздник метателей стрел, когда все стреляют из луков. Тот, кто хочет насладиться этим зрелищем, едет за город к палаткам, где все подготовлено для представления.
— Мы тоже могли бы посмотреть. Ведь еще не поздно. Ты знаешь место?
— Конечно, эфенди.
— Тогда веди нас!
Мы пришпорили осликов и через ворота добрались до Гуты, где царило веселое оживление. Я заметил, что на этом празднике люди забыли о своей религии и увлеклись куплей-продажей и развлечениями. Праздник этот сродни нашей ярмарке, но я безрезультатно выспрашивал у слуги о корнях этого празднества.
На голом месте были разбиты палатки, в которых продавали цветы, фрукты и всякую снедь. Везде демонстрировали свое мастерство шпагоглотатели, укротители, пожиратели огня, нищие просили подаяние, дервиши истязали себя иголками, силачи поднимали непомерные тяжести, ревели верблюды, плакали и смеялись дети, ржали лошади, лаяли собаки… К тому же в музыкальных балаганах стояла невыносимая какофония от всех мыслимых инструментов — это была действительно ярмарка, но на других подмостках и с другими действующими лицами.
Собственно стрельбы из лука я не обнаружил. Лишь кое-где видел мужчин или юношей с луками, разукрашенными перьями.
Мы миновали длинный ряд сладостей, как я вдруг остановил осла и вслушался. Что это? Я не ошибался? В большой палатке собралось много народа — раздавались звуки скрипки и арфы, и главное — чистое сопрано на добром саксонском диалекте.
В священный вечер, в полночь, как-то раз вместо воды река вина лилась…
— Сиди, что это? — спросил Халеф. — Поет женщина. Возможно ли такое?
Я кивнул и продолжал слушать. Разве можно было проехать и не убедиться, что я не ослышался? Я спешился и кивнул Халефу, чтобы тот следовал за мной, а слуга остался у дверей. У входа сидел чернобородый турок.
— С каждого по пиастру!
Я заплатил за нас обоих и огляделся. За столами, сколоченными совсем на манер наших, немецких, кто только не сидел — арабы, турки, армяне, евреи, курды, христиане, мормоны,
Я подошел поближе к ним, придвинул скамейку к столу и уселся вместе с Халефом. Мои решительные действия сразу же привлекли служителя, который мигом примчался и согнулся в три погибели.
— Шербет на двоих! — заказал я и заплатил пять пиастров.
То были поистине царские чаевые!
Между тем гитаристка спела песню, помогая себе инструментом, но никто в зале не понял, о чем она, хотя хлопали хорошо. Следующим номером была «Песня без слов», после которой один из скрипачей скрылся за занавесом. Вернулся он одетым как немецкий парень-подмастерье — в нахлобученной шляпе, рваных сапогах и с суковатой палкой — и спел популярную песенку «Простофиля на чужбине», как он там жил. И опять публика одарила комика бурными аплодисментами, хотя понятия не имела о берлинских подмастерьях и о том, что он поет.
Я решил выяснить, насколько подготовлены артисты к общению, и задал певице вопрос по-турецки:
— На каком языке ты поешь?
— Я пою по-немецки, — ответила она тоже на турецком.
— You are consequently a german lady?[30]
— My native country is German Austria[31].