Карл Кнаусгорд – Юность (страница 6)

Щеки опять погорячели.

— Немного. — Я пожал плечами.

— Ого, да ты писатель! — воскликнул Реми, — ниче себе. — Он расхохотался. — Я за всю жизнь ни одной книжки не прочел. Даже когда в школу ходил. Вообще подальше от них держался. А ты? — он посмотрел на Франка.

— Я кучу прочел. Такие книжки, где про то, как коктейли делать.

Оба громко расхохотались.

— Это считается? — Реми посмотрел на меня. — Ты ж писатель. Такие книжки, где выпивку делать учат, — это литература?

Я растянул губы в улыбке.

— Книга — она и есть книга, — ответил я.

Они помолчали.

— Ты, слышал, из Кристиансанна? — спросил Франк.

Я кивнул.

— У тебя там телка есть?

Я чуть подумал.

— И да, и нет, — сказал я.

— И да, и нет? Это уже интересно! — обрадовался Реми.

— Прямо для тебя вариант, — Франк посмотрел на Реми.

— Для меня? Ну не. У меня они либо есть, либо нет.

Они снова умолкли и отхлебнули кофе.

— А дети у тебя есть? — поинтересовался Реми.

— Дети? — переспросил я. — Какие на хрен дети, мне всего восемнадцать!

Наконец-то реплика в тему.

— Вообще-то в жизни и такое бывает, — сказал Реми.

— А у вас что, дети есть? — спросил я.

— У Франка нету. А у меня есть. Сын. Девять лет. Со своей матерью живет.

— С ней у Реми было «либо есть», — встрял Франк.

Они засмеялись. А после оба посмотрели на меня.

— Ладно, чего мы его прямо в первый день достаем, — сказал Реми и поднялся. Следом за ним поднялся и Франк. Они взяли куртки и вышли в коридор.

— Ты про тусу подумай, — сказал Реми. — Мы у Хеге будем — на случай, если передумаешь.

— Да он же не знает, где Хеге живет, — сказал Франк.

— По верхней дороге поднимешься, а там четвертый дом слева. Сам увидишь. Рядом с домом машин будет много. — Он протянул руку — Давай, приходи. Спасибо за кофе!

Когда дверь за ними закрылась, я пошел в спальню и, улегшись на кровать, вытянул руки и ноги и прикрыл глаза.

К дому подъехала машина. И остановилась.

Я открыл глаза. Опять гости?

Нет. Где-то хлопнула дверь. Это мои соседи, кто бы они ни были, вернулись домой. Может, ездили в Финнснес за покупками.

Ох, как же меня тянуло позвонить и поговорить с кем-нибудь из знакомых!

Еще хотелось спать — уснуть, чтобы оказаться подальше от всего, но не получалось. Вместо этого я пошел в ванную, разделся и снова принял душ. Эдакий способ обмануть себя, заставить поверить, будто затевается что-то новое. Спать, конечно, лучше, но и душ неплохо. С мокрой головой и в липнущей к спине рубашке я сел и продолжил писать. Двое подростков бродили по лесу. Они боялись лис. Каждый сжимал в руке пистолет, стреляющий пистонами, чтобы, если лисы появятся, отпугнуть их. Внезапно они услышали выстрелы. Они бросились туда, откуда доносились выстрелы, и прибежали к мусорной свалке посреди леса. А возле лежали двое мужиков — они стреляли крыс. На этом месте внутри у меня словно струна натянулась, меня захлестнули радость и сила, я как будто печатал слишком медленно, буквы не поспевали за историей, и чувство это было чудесным — чистым и блестящим.

Стрелявшие в крыс мужики ушли, и подростки притащили два стула и стол, сидели и читали порножурналы, и один из мальчишек — тот, кого звали Габриэль, сунул член в бутылочное горлышко, и его вдруг что-то ужасно укололо, а когда он вытащил член, то увидел, что на головке сидит жук. Гордон смеялся так, что свалился со стула. Они забыли о времени, и когда Габриэль опомнился, было слишком поздно. Когда он вернулся домой, отец был в ярости, до крови разбил ему кулаком губы и запер в котельной. Там мальчик просидел всю ночь.

Когда я закончил, оставалось несколько минут до половины восьмого, а рядом с пишущей машинкой лежала стопка из семи листов. От ликования меня тянуло рассказать об этом. Кому угодно! Кому угодно!

Но я был совершенно один.

Я выключил машинку, сделал несколько бутербродов и ел их, стоя на кухне возле окна. Внизу по дороге, под начинающим сереть, но по-прежнему синеватым небом, кто-то быстро прошагал. Из туннеля одна за другой выехали две машины. Мне необходимо было выйти куда-нибудь. Дома сидеть больше не получалось.

И тут в дверь постучали.

Я открыл. За дверью стояла женщина лет тридцати в футболке и брюках. Черты лица мягкие, нос крупный, но не чрезмерно. Глаза карие. И добрые. Темно-русые волосы стянуты в хвост.

— Добрый день! — сказала она. — Вот решила с тобой познакомиться. Я твоя соседка сверху. И еще мы с тобой коллеги. Я тоже учитель. Меня Туриль зовут. — Она протянула мне руку.

Пальцы у нее были тонкие, но рукопожатие крепкое.

— Карл Уве, — представился я.

— Добро пожаловать, — она улыбнулась.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Я слышала, ты вчера приехал?

— Да. На автобусе.

— Ясно. Поболтать мы с тобой еще успеем, а сейчас я просто хотела сказать, что если тебе что-то понадобится — ну, там, сахар, кофе или постельное белье, да мало ли что — ты заходи, не стесняйся. Вот, например, радио у тебя есть? У нас одно точно лишнее!

Я кивнул.

— У меня плеер есть, — сказал я, — но спасибо. Очень мило с вашей стороны.

«Очень мило».

Она заулыбалась.

— Ну, тогда увидимся, — проговорила она.

— Да, увидимся, — ответил я.

Она ушла, а я все стоял в прихожей. Да что же это со мной творится?

После каждой встречи как ударенный.

Нет, надо пройтись.

Я оделся, чуть замешкался в ванной перед зеркалом, поправляя берет, вышел, запер дверь и направился вниз по дороге. Когда я спустился чуть ниже, из-за полосы гор показалось море, четкой линией отрезанное от неба. В небе неподвижно висели два больших белых облака. Вдоль противоположного берега фьорда шел маленький ботик. Фюглеойфьорден — вот как этот фьорд называется. А остров — разумеется, Фюглеойе, Птичий остров. Первопроходцы, небось, посмотрели и подумали: так, как этот фьорд назовем? Фискефьорден — Рыбный фьорд? Нет, так мы уже предыдущий назвали. А давайте назовем его Птичий фьорд? Да! Отлично придумано!

Я двинулся дальше, мимо рыбоприемника, совершенно пустынного, с нахохленными чайками на крыше, а затем до поворота, откуда дорога вела наверх. Прямо за последним домом вставала гора. Здесь не было никаких промежуточных этапов, к которым я привык там, где вырос, никаких зыбких, непонятно как называющихся участков, не принадлежащих ни человеку, ни природе. Здесь природа — и не та ласковая тихая природа Сёрланна, а дикая, суровая и обветренная, арктическая — начиналась прямо у порога.

Тут домов сто, навскидку?

Здесь, на дальнем севере, у подножия гор, у самого моря.

Ощущение было такое, будто я иду по краю света. Будто за ним ничего уже нет. Еще шаг — и мир останется позади.

Ох, как же потрясающе, что я буду здесь жить.