Карл Кнаусгорд – Юность (страница 47)
— Мы думали, часиков в шесть — в полседьмого.
— Отлично.
— Мы же не прощаемся еще? Или как?
— Нет, — сказал я.
— А по-моему, ты только этого и хочешь. Неохота тебе со старым папашей говорить.
— Неправда.
Он помолчал. Выпил чего-то.
— Я слыхал, ты тут к бабушке с дедушкой заходил? — спросил он наконец.
— Да.
— Они что-нибудь про нас с Унни говорили?
— Нет, — ответил я. — По крайней мере, ничего особенного.
— Давай-ка поточнее. Что-то говорили, но ничего особенного?
— Они сказали, что ты к ним в гости приходил накануне, а еще — что они познакомились с Унни и что она милая.
— Вот, значит, как они сказали.
— Да.
— Ты не думал, где Рождество будешь справлять? С нами или с матерью?
— Я пока не думал. До Рождества еще долго.
— Это верно. Но продумать-то надо заранее. Мы вот не знаем, на юг уехать или тут Рождество справлять. Если вы приедете, то мы останемся. И чем раньше мы узнаем, тем лучше.
— Хорошо, я подумаю, — пообещал я. — Наверное, у Ингве тоже спрошу.
— Ты и один можешь приехать.
— Да, могу. Давай подождем, ладно? Я вообще пока про это не думал.
— Ладно, — согласился он. — Конечно, надо все прикинуть. Но тебе как самому-то хочется — с мамой праздновать?
— Да нет, не обязательно.
— Ясно. Ну ладно. Тогда до завтра.
Он положил трубку. Я пошел на кухню и поставил чайник.
— Чай будешь? — крикнул я маме. Поджав ноги, она сидела на диване в гостиной и вязала. На коленях у нее лежал кот. По радио играла классическая музыка.
На улице почти совсем стемнело.
— Да, спасибо! — ответила она.
Когда я через пять минут вошел в гостиную, держа в каждой руке по чашке, мама положила на подлокотник вязанье и посадила кота рядом с собой. Кот выпустил когти и потянулся. Опустив ноги на пол, мама потерла руки, как часто делала, долго просидев в одной позе.
— По-моему, папа пить начал, — сказал я, усевшись в плетеное кресло у окна, скрипнувшее под моим весом. Я подул на чай, сделал небольшой глоток и посмотрел на маму. Мефисто подошел ко мне, остановился и запрыгнул на колени.
— Это ты с ним сейчас разговаривал? — спросила мама.
— Да.
— Он был пьяный?
— Слегка. И когда я недавно ходил к ним на ужин, он тоже напился, прилично так.
— И как тебе это? — спросила она.
Я пожал плечами:
— Да не знаю. Как-то странновато. На этом их ужине я его впервые увидел пьяным. И за довольно короткое время он выпил уже во второй раз.
— Пожалуй, ничего удивительного в этом нет, — сказала мама, — жизнь у него сильно изменилась.
— Да. Пройдет, наверное. Но разговаривать с ним становится тяжеловато. Он все сокрушается, как несправедливо обходился с нами в детстве, а потом сентиментальничает — вспоминал, например, как массировал мне ногу, когда я был младенцем.
Мама рассмеялась.
Я посмотрел на нее и улыбнулся. Смеялась она редко.
— Надо же, — сказала она. — Он, наверное, всего один раз тебе ногу и массировал-то. Но в те времена он и правда с тобой очень нежно обращался, это верно.
— А потом?
— И потом тоже, Карл Уве. Конечно.
Она взглянула на меня. Я поднял Мефисто и встал.
— Поставить тебе что-нибудь? — я опустился на колени перед своей маленькой коллекцией пластинок, расставленных вдоль стены. Мефисто медленно — так он ходил, только сильно оскорбившись, — направился на кухню.
— Нет, выбери на свой вкус, — сказала мама.
Я выключил радио и поставил
— Нравится? — спросил я спустя несколько минут.
— Да, очень красиво, — сказала мама. Она поставила чашку на маленький столик возле дивана и снова взялась за вязанье.
На следующий день после школы я пошел на «Биржу пластинок», где сказал продавцу, что меня прислал Стейнар Виндсланн из «Нюэ Сёрланне» и что мне нужно выбрать три пластинки. Продавец кивнул. Я выбирал полчаса — штука была в том, чтобы найти такие, о которых я хоть что-то знал, а желательно, о которых кто-нибудь уже что-то написал, так, чтобы я мог ориентироваться.
Вдобавок я купил еще одну пластинку на собственные деньги — их дала мне утром мама. Чтобы приглушить голод, я дошел до кондитерской, купил булочку с кремом и, жуя на ходу, зашагал по Маркенс. Сжимая в одной руке булочку, а в другой — пластинки, я бросил бумажный пакет на асфальт и отряхнул руки, когда меня окликнул полноватый пожилой, но хорошо одетый мужчина.
— Эй, ты что! — возмутился он. — Кто же бумажки прямо на улице бросает?! Ну-ка подними!
Сердце у меня заколотилось. Я обернулся и с деланным равнодушием поглядел на него. Я перепугался, но пересилил страх и шагнул к незнакомцу.
— Вам надо, вы и поднимайте! — заявил я.
С ватными от страха ногами и вздымающейся от возбуждения грудью я развернулся и двинулся дальше.
Я ждал, что он нагонит меня, схватит и примется трясти, возможно, даже ударит в живот, но ничего не случилось.
Тем не менее я прошагал несколько кварталов и лишь потом осмелился оглянуться.
Сзади никого не было.
Надо же — у меня хватило смелости!
Я ему ответил!
Пускай теперь задумается. Какого хрена он вообще мне указывает? Кто ему разрешил?
Разве я не свободный человек? Мне никто не будет указывать, что можно и чего нельзя! Никто!
Ликуя, я прошел мимо отеля «Каледониен». Было только четыре, мне требовалось убить еще два часа, и я направился в библиотеку, стараясь идти переулками, чтобы не напороться на сердитого незнакомца. В библиотеке я уселся в читальном зале, рассмотрел пластинки, а затем подошел к шкафу и взял с полки книгу — первый роман трилогии Бьёрнебу об истории скотства, о которой с такой теплотой отзывалась в школе Хильда. Единственное, что я читал у Бьёрнебу, не считая пролистанных накануне нескольких страниц «Пока не запел петух», были «Акулы» — но тогда, в двенадцать лет, я читал их так, словно это Джек Лондон. Сейчас же, прочитав первые страницы, я осознал, что прежде ничего не понимал. Книга была глубокой, она причиняла боль. Начало, там, где говорится про ветер фён, вообще потрясающее.
Приходит ли зло извне?