Карл Кнаусгорд – Юность (страница 29)
— Но это же не я! Она сама! Это она ко мне первая подошла! И положила руку мне на грудь. Вот так, — я уперся ладонью ему в грудь.
— Эй, ну-ка прекрати! — заорал он.
Мы рассмеялись.
— Ну, не знаю. — Он посмотрел на меня: — Как по-твоему, у меня когда-нибудь девушка будет? Только честно?
— Когда-нибудь? Честно?
— Кончай стебаться. Ты думаешь, кто-то на меня вообще позарится?
Йогге был единственным из моих знакомых, кто способен был всерьез задаваться такими вопросами. Он умел быть искренним. Он был добрым, словно ангел. Но красивым его мало кто назвал бы. Или элегантным. Крепкий — это было ближе к истине. Солидный. На сто процентов надежный. Умный. Хороший человек. С чувством юмора. Но не фотомодель.
— Кто-то наверняка позарится, — ответил я, — ты просто метишь высоко. В этом твоя проблема. Тебе нужна… кто уж там?
— Синди Кроуфорд, — подсказал он.
— Сам тоже кончай стебаться, — сказал я. — Я серьезно. Ты о ком говоришь-то обычно?
— О Кристин. Ингер. Мерете. Венке. Тересе.
Я всплеснул руками:
— Самые красотки! Там тебе не обломится! Давно пора уяснить!
— Но если мне они и нужны. — Он наградил меня самой широкой своей улыбкой.
— Вот и со мной та же фигня, — признался я.
— Правда? — он посмотрел на меня. — Я думал, тебе только Ханна нужна.
— Это другое, — сказал я.
— И что же?
— Любовь.
— О господи, — вздохнул он, — пойду, наверное, к остальным.
— Я с тобой, — сказал я.
Остальные сидели в кафе — играли в карты. Путешествие подходило к концу, поэтому все переключились на колу. Я присел к ним. Там были Харалд со своим подпевалой Эксе, Хельге и Тур Эрлинг. Им я не нравился, и общались они со мной только в таких ситуациях, как сейчас. Тогда они меня терпели, но не больше. Они в любой момент готовы были отпустить какую-нибудь колкую шуточку. Но мне было все равно. Класть я на них хотел.
С Йогге все было иначе. Мы два года учились с ним в одном классе, спорили о политике так, что искры летели, он поддерживал Партию прогресса, а я был сторонником Социалистической партии Венстре. Как ни странно, Йогге любил хорошую музыку — среди нашей деревенщины у него единственного из всех моих знакомых наблюдался намек на хороший вкус. Отца он потерял в раннем детстве и, оставшись с мамой и младшим братишкой, всегда был крайне ответственным. Иногда его пытались задирать, он казался легкой добычей, однако Йогге в ответ лишь смеялся, и обидчики отступали. В компании, где мы сейчас сидели, над ним по-доброму подшучивали или передразнивали его смех, а он умолкал или тоже посмеивался вместе со всеми.
Да, парень он был хороший. Учился в торговой гимназии, из присутствующих туда ходило еще двое, остальные — в техническое училище. Пару раз я писал для Йогге сочинения, а он платил мне за это, заранее предупреждая, чтобы я не переусердствовал, а то никто не поверит. Однажды мы чуть не спалились: я написал для него стихотворение, а учитель Йогге решил, что это не в стиле и характере Йогге. Но он выплыл, вполне сносно растолковав эти стихи, и получил четверку.
Я тогда слегка расстроился, потому что вложил в стихотворение душу и немало работы и рассчитывал на шестерку. Но это же торговая гимназия, что с них взять?
Если бы я сидел в кафе в городе, а на пороге вдруг возник бы Йогге, я, возможно, отвернулся бы, потому что там он выглядел чужеродным, но он, наверное, и сам это знал? По крайней мере, в таких местах его я никогда не видел.
— Ну что, Казанова, пиво будешь? — спросил сейчас он.
— Чего бы и нет, — согласился я, — а сам-то ты тогда кто? Антиказанова?
— Меня зовут Бён. Йорген Бён, — засмеялся он.
Полтора часа спустя я с огромным морским рюкзаком за плечами сошел с парома в Кристиансанне. Остальным надо было дальше, в Твейт, а мы с Бассе собирались на вечеринку, и он ждал меня у таможни.
— Ну как? — спросил он.
— Да так, — ответил я.
— Как лето? Хорошо отдохнул?
— Ничего так. А ты?
— Хорошо.
— Девчонки были? — спросил я.
— А как же. Парочка наскреблась.
Он рассмеялся, мы двинулись на остановку и сели в автобус, который шел к другому причалу. В тот год мы соревновались, кто заведет больше романов с девчонками из класса, и мы болтали об этом, пили пиво и ждали, когда Сив заберет нас на лодке. Грядущей ночью у меня был последний шанс нагнать Бассе, имевшего явный перевес. Он умудрился замутить с семью девчонками, а я — всего с четырьмя.
Еще я раздумывал, как все изменится осенью. Бассе поступил в естественнонаучный класс, а я — на социологию, хотя до сих пор мы учились вместе и поэтому тусовались тоже вместе.
На одном из первых уроков мы сидели рядом, а классный руководитель раздал листочки бумаги, где требовалось написать свои основные качества. Бассе заглянул в мой листочек. «Медлительный, несообразительный, серьезный», — написал я.
— Ты чего, совсем дурак? — спросил он. — Тогда напиши еще, что совершенно себя не знаешь! Ничего тупее в жизни не видал. Какой на хрен ты медлительный или несообразительный? Да и серьезный — это ты загнул. Кто тебе это вообще внушил?
— А ты что написал?
Он показал мне листок.
«Простой, прямой, сексуально озабоченный».
— Выкинь. Такое нельзя писать! — сказал он.
Я последовал его совету. Взял новый листок и написал: «Умный, скромный, но на самом деле нет».
— Уже лучше, — похвалил он, — а то медлительный и несообразительный! Господи!
Когда я впервые пришел к нему в гости, меня переполняло благоговение. Я едва верил собственному счастью, Бассе воплощал все то, чем я хотел стать, и даже позже, когда мы познакомились ближе, это чувство не исчезло. Вот и сейчас я всем телом ощущал его присутствие, все, что он делал, каким был, каждый брошенный им взгляд, даже скучающий, на море перед нами, — все это я замечал и обдумывал.
Почему он вообще со мной общается? Ведь во мне нет ничего ему полезного.
Общение я всегда заканчивал сам, пока он не успел догадаться, какой я на самом деле скучный. В его присутствии меня охватывала дрожь, обуревали противоречивые чувства, как в то весеннее утро, когда мы забили на уроки и поехали на мопеде к нему домой, а там уселись на лужайке перед домом и слушали пластинки. Это было потрясающе, но мне хотелось побыстрее положить этому конец, что-то подсказывало, что я этого недостоин или недотягиваю. Словно на иголках, лежал я на лужайке, закрыв глаза и слушая
Он, видимо, решил, что я боюсь выволочки за то, что прогулял школу, и что я именно поэтому вскочил и засобирался домой. Откуда ему было знать, что ухожу я оттого, что мне чересчур хорошо? Оттого, что он мне так нравится?
Сейчас мы с ним уже минут пять сидели молча.
Чтобы заполнить тишину чем-нибудь дельным, я принялся скручивать самокрутку. Он быстро взглянул на меня, вытащил из кармана рубашки пачку «Принц Майлд» и сунул в рот сигарету.
— Прикурить есть? — спросил он.
Я протянул ему желтую зажигалку «Бик». Бассе прикурил и выпустил облачко дыма. На несколько секунд оно повисло перед ним, а затем рассеялось.
— Как мать с отцом? — поинтересовался он, возвращая мне зажигалку.
Я прикурил, смял пустую пачку и выбросил на прибрежные камни.
На острова перед нами опускалась темнота, тяжелая от низкого давления. Морская гладь была неподвижной и серой. Внизу, возле камней, виднелась моя пачка.
— Да вроде ничего, — сказал я. — Папа со своей новой женщиной живет в доме в Твейте. Мама в Вестланн[27] уехала. Через несколько дней вернется.
— Вы тут по-прежнему вдвоем будете жить?
— Да.
Из-за мыса показалась лодка. Длинные светлые волосы рулевого отчетливо выделялись на сером фоне, и когда мы встали и подняли рюкзаки, девушка в лодке помахала нам и что-то выкрикнула, но, одолев разделявшие нас сто метров, крик превратился в слабый писк.
Это была Сив.
Мы забросили на борт рюкзаки, уселись, и через десять минут уже сошли на берег возле ее дачи.
— Вы последние, — сказала она, — сейчас, наконец, есть будем.