Карл Кнаусгорд – Юность (страница 18)

— Согласен, — кивнул я, — но других тут, похоже, нету. А я покупаю на то время, что я тут живу.

Он посмотрел на меня.

— У тебя что, деньги лишние? Или вы, Кнаусгоры, — судопромышленники? А я и не знал!

— Можно же в рассрочку взять. Вот, гляди, за три четыреста девяносто девять. Это в месяц всего несколько сотен получается.

Продавец выпрямился и заозирался. Это был щуплый мужчина с небольшим животом, в очках в железной оправе и с зачесанной набок челкой.

Я показал на «Хитачи».

— Мне вот эту, — сказал я, — его же можно в рассрочку, да?

— Если у тебя работа есть, — ответил он.

— Я в Хофьорде учителем работаю, — сообщил я.

— Тогда ладно, — он кивнул. — Надо только кое-что заполнить, ты подойди к прилавку…

Пока я заполнял бумаги, продавец пошел за музыкальным центром.

— По-твоему, это правильно? — засомневался Нильс Эрик. — В рассрочку ты в итоге в два раза переплатишь. И в месяц получаются неслабые деньги. Зарплата у нас не сказать чтоб высокая.

Я взглянул на него.

— Ты мне кто, мама? — огрызнулся я.

— Ладно, твое дело, — он снова отошел к пластинкам.

— Вот именно, — буркнул я.

В этот момент со склада вернулся продавец со здоровенной коробкой в руках. Он протянул мне коробку и, пока я ее держал, проверил документы и заглянул мне в паспорт, а когда он убедился, что все в порядке, я отнес коробку к машине и поставил ее на заднее сиденье.

Следующим и последним пунктом программы был супермаркет. Взяв тележки, мы расхаживали вдоль полок и брали то, чего в деревенском магазине не было. Я первым делом ухватил две пачки сигарет. Отойдя подальше, к прилавку с фруктами, я сунул пачки в карманы, по одной в каждый, и как ни в чем не бывало продолжал складывать в тележку продукты. В больших супермаркетах я всегда воровал сигареты, тут бояться было нечего, меня еще ни разу не поймали. Воровство я считал проявлением свободы, возможностью наплевать на всех и поступать, как хочется, а не как полагается. Это был бунт, акт неповиновения, одновременно приближающий меня к представлению о том, каким я должен быть. Я ворую, я принадлежу к тем, кто ворует.

Это мне всегда сходило с рук, и тем не менее сейчас, подкатывая тележку к маленькому островку, где сидела продавщица, я нервничал. Она смотрела на меня совершенно обычным взглядом, ко мне ниоткуда никто не подкрадывался, поэтому я выложил продукты на ленту, расплатился, сложил все в пакет и быстро, но без излишней торопливости вышел на улицу, где остановился и закурил, а через минуту следом появился и Нильс Эрик с двумя тяжелыми объемистыми пакетами.

Несколько километров мы проехали молча. Я по-прежнему злился на него за лекцию в магазине электроники. Меня бесило, когда другие, будь то мать, отец, брат, учитель или лучший друг, лезут в мои дела; меня это категорически не устраивало. Никто не имеет права указывать мне, как поступить. Время от времени Нильс Эрик поглядывал на меня. Пейзаж за окном стал более плоским: низенькие деревья, вереск, мох, ручейки, неглубокие, совершенно черные озера, а вдалеке гряда высоких островерхих гор. В окрестностях Финнснеса мы заехали на заправку, в машине запахло бензином, и от этого меня стало слегка подташнивать.

Нильс Эрик снова посмотрел на меня:

— Не поставишь музыку? Там в бардачке кассеты.

Я открыл бардачок и выложил кассеты себе на колени.

Сэм Кук. Отис Реддинг. Джеймс Браун. Принс. Марвин Гэй. UB40. Смоки Робинсон. Стиви Уандер. Теренс Трент Д’Арби.

— Ты соул любишь? — спросил я.

— Соул и фанк, — ответил он.

Я поставил то единственное, что слышал прежде — «Parade» Принса, и, откинувшись на сиденье, посмотрел на горы, покрытые внизу зеленым махровым ковром из кустарника и низеньких деревьев, а выше — мхом и вереском, тоже зеленым.

— А зачем ты сигареты украл? — спросил Нильс Эрик. — То есть это не мое дело, ты сам за себя отвечаешь, мне просто любопытно.

— Ты видел? — удивился я.

Он кивнул.

— Ведь деньги-то у тебя есть, — продолжал он, — ты же не из нужды их украл?

— Верно, — сказал я.

— Вдруг тебя поймали бы? Как бы это выглядело? В том смысле, что ты же учитель.

— А меня поймали?

— Нет.

— Нет? Тогда все это чистой воды домыслы, — сказал я.

— Ладно, не будем об этом, — проговорил он.

— Почему же, давай поговорим, — уперся я. — Давай, продолжай.

Он коротко хохотнул.

За этим последовало долгое молчание, которое, однако, не было неловким. Дорога бежала вперед, горы были красивыми, музыка — хорошей, а мнение Нильса Эрика — любителя походов, меня не заботило.

Но потом все изменилось. Я словно чересчур далеко зашел в одном направлении, и пришло время вернуться назад, потому что там меня ждало незавершенное дело. Нильс Эрик не причинил мне зла, никак меня не обидел, просто был излишне любопытным и, возможно, чуть навязчивым, а здесь, где я никого не знаю, это, возможно, не самое страшное.

Я замычал себе под нос «Sometimes it Snows in April».

— Ты слышал последний альбом Принса? — спросил я. — «Lovesexy»?

Он покачал головой.

— Но если он летом приедет в Норвегию или Швецию, то я схожу. Концерты у него невероятные. Я разговаривал с теми, кто был на его концертах во время турне Sign o’ the Times — они говорят, ничего прекраснее в жизни не видели.

— Я бы тоже сходил, — сказал я. — Вот этот последний тоже хороший. Может, хуже, чем Sign o’ the Times, но… Кстати, когда он только вышел, я о нем рецензию писал в «Фэдреланнсвеннен» и чуть не облажался. — Я посмотрел на Нильса Эрика: — В какой-то английской газете я читал, что Принс неграмотный, и сам едва об этом не написал, еще немного — и всю статью на этом построил бы. Вроде как Принс не умеет читать… Но, к счастью, мне это все показалось странным и я об этом умолчал. Позже я сообразил, что, видимо, это у него с нотной грамотностью проблемы. Точно не знаю. И что мерзко — мы столько запоминаем неверной информации, чего-то такого, что вообще от действительности далеко. Неприятно, когда подобное говорят, а тем более когда пишут и печатают в газете.

— Я думал, в этом и смысл газет, — Нильс Эрик улыбнулся, не сводя глаз с дороги.

— Да уж, — согласился я.

Далеко впереди показалась дорога на Хофьорд — узенькая серая линия, ведущая в черную дыру в горе.

— Я во вторник, кстати, письмо от своей девушки получил, — снова заговорил я.

— Вон оно что, — откликнулся он.

— Ага. Хотя девушка — это как посмотреть. Мы летом встречались. Ее Лине звали…

— Звали? Она что, умерла на этой неделе?

— Для меня да. В том-то и суть. Она меня бросила. Написала, что я такой чудесный и прочее и прочее, но что она никогда меня не любила, а так как я переехал сюда, лучше будет со всем покончить.

— Значит, ты свободен, — сказал Нильс Эрик.

— Именно, — я кивнул. — Именно это я и собирался сказать.

Из туннеля выехала машина — черная и маленькая, как жук-навозник, но ехала быстро и стремительно увеличивалась в размерах.

Когда мы поравнялись, водитель помахал нам рукой, Нильс Эрик поприветствовал его в ответ, сбавил скорость и свернул на последний отрезок дороги, ведущей к деревне.

— Странно, да? — спросил я. — Все знают, кто мы такие, а мы никого не знаем.

— Ага, — сказал он, — в жутковатое местечко мы с тобой попали.

Он повернул рычажок и включил дальний свет, а потом поднял вверх еще один и запустил «дворники». По капоту, лобовому стеклу и крыше застучали капли. Гул мотора рикошетил от горных склонов, обволакивая нас, подобно панцирю, который тотчас же отвалился, стоило нам вынырнуть из туннеля к раскинувшемуся перед нами фьорду.

— А у тебя есть девушка? — спросил я.

— Нет, — сказал он, — я свободен — свободнее некуда. Я уже много лет ни с кем не встречаюсь.

Он что, гей?

О нет, только бы не гей!