Карл Кнаусгорд – Юность (страница 106)

— Кто она? — спросил я.

— Кто?

— Девушка за столом.

Юн Улав обернулся. Неужели он вообще ее не заметил?

— А-а, это, — протянул он. — Это Ингвилд.

— Ты ее хорошо знаешь?

— Нет, почти не знаю. Она в Каупангере живет. Но я знаю ее парня, Тура. Вон, видишь, на стуле спит. Вечно он так.

Даже не будь у нее парня, разве у нас с ней были бы шансы?

Я приехал на каникулы к матери, через два дня собирался уезжать, о чем я вообще размечтался? Один взгляд на красивую, но незнакомую девушку — и я уже строю планы? О нас с ней?

С чего вообще?

Она излучала сияние.

Полкружки я выпил сразу же возле бара, пока Юн Улав расплачивался; я сразу же заказал еще пива и отнес обе кружки к столу. Совсем скоро четверо из сидевших там поднялись. Как я понял, они ехали в одной машине и засобирались по домам.

За столом остались Юн Улав, еще один парень, болтавший с Юном Улавом, Ингвилд и я. И ее парень, но он спал и был не в счет.

Я сделал пару больших глотков.

Ингвилд сидела, повернувшись в пол-оборота и глядя через плечо.

— Забери это пиво, если хочешь, — предложил я, нагнувшись к ней, — я его не пил.

— Совершенно незнакомый парень предлагает мне пиво, причем пиво это уже довольно давно перед ним стоит — как-то подозрительно все это. Но ты, похоже, добрый. — Она разговаривала на диалекте округа Согн, а улыбаясь, щурилась.

— Да, я такой, — подтвердил я.

— Спасибо, но я откажусь. Я за рулем, — она кивнула на спящего, — вот его, например, домой повезу.

— Я отлично вожу, — соврал я. — Хочешь, дам тебе пару советов?

— Еще как! Вожу я отвратительно.

— Главное — ехать быстро, — начал я.

— Правда?

— Некоторые говорят, что водить лучше медленно, но, по-моему, они ошибаются и ездить надо быстро.

— Ага, значит, быстро. Еще советы есть?

— А как же… Ну да, вот однажды еду я в машине, а передо мной другая машина. Еле тащится. А так как я считаю, что ездить надо быстро, то просто взял и объехал. Дело было на развороте, я выехал на встречку и рванул вперед — вот так я ее и обогнал.

— И что?

— И ничего. Поехал себе дальше.

— У тебя нет водительского удостоверения, верно?

— Нет. Я вообще восхищаюсь теми, у кого оно есть. Вообще странно, что я решился с тобой заговорить. В обычной ситуации я сидел бы и таращился в стол. Но я чуток выпил, и еще я обожаю потолковать про машины. В теории. Я часто размышляю, как правильно выбрать скорость, чтобы машина двигалась ровнее. Как сцепление взаимодействует со скоростью, газом и тормозом. Но это не каждый любит обсудить. — Я посмотрел на нее: — А твой парень машину водит?

— А откуда ты знаешь, что он мой парень?

— Кто — он?

— Ну вот этот, на стуле.

— Так это он — твой парень?

Она рассмеялась:

— Да, он. И машину он водит.

— Так я и думал, — я кивнул. — Вы сошлись, потому что оба водите?

Она покачала головой.

— Но сегодня вечером, похоже, из-за этого расстанемся. Я бы сейчас тоже пива выпила. Он все равно спит. Мог бы и не пить — я бы выпила. — Она смотрела на меня. — А ты еще чем-то увлекаешься, помимо машин?

— Нет, — я отхлебнул пива. — А ты?

— Политикой, — ответила она. — Я обожаю политику.

— Какую политику? Региональную? Международную?

— Просто политику. Обычную.

— Твой парень спит, а ты, значит, с моим двоюродным братом кокетничаешь? — встрял Юн Улав.

— Я не кокетничаю, — сказала она, — мы говорим о политике. И, насколько я себя знаю, скоро будем обсуждать чувства.

— Вижу, ты неплохо себя знаешь, — сказал я.

— У меня с чувствами беда. А у тебя?

— И у меня тоже небогато. Да, правда. Обычно я о подобных вещах не говорю, но в тебе есть нечто такое, отчего я смелею.

— Это свойство ироничных девушек, знаю из опыта. Это есть личный опыт. Людям так надоедает ирония, что они на все готовы, лишь бы ее прекратить. С тех пор как я взяла ее на вооружение, я столько признаний выслушала.

Музыка стихла.

Юн Улав повернулся ко мне:

— Ну чего, пошли?

— Да, пошли. — Глядя на нее, я поднялся: — А ты езжай побыстрее!

— Помчусь на всех парах, — пообещала она.

Проснувшись на следующее утро, я вспомнил о ней. Юн Улав переночевал у нас, а домой, в Дале, уехал утром. С ней меня связывал только он, и перед тем, как он ушел, я заставил его пообещать мне, что как только он доберется до дома, то сразу же пришлет мне ее адрес, хотя я чувствовал, что ему не по себе, ведь она встречается с его знакомым.

Возвращаться в Хофьорд казалось бессмысленным, но, с другой стороны, мне оставалось пробыть там всего три месяца, а остаток жизни я могу, если захочу, провести в местах знакомых. Через несколько дней после возвращения я получил письмо от Юна Улава. Он писал, что Ингвилд живет в Каупангере и учится в третьем классе гимназии.

Каупангер, думал я. Наверное, потрясающее место.

Чтобы написать ей письмо, мне понадобилась неделя. Она обо мне ничего не знала, понятия не имела, как меня зовут, и, вероятнее всего, забыла обо мне в ту самую секунду, когда вышла в тот вечер с дискотеки. Поэтому я выдал себя за другого, но несколько раз упомянул о машинах, чтобы, если получится, она вспомнила меня. Адреса я не оставил: если захочет ответить, придется постараться, а это, казалось мне, заставит ее меня вспомнить.

На той же неделе я подал заявление о приеме в Академию писательского мастерства. Они просили представить двадцать страниц стихотворного или прозаического текста, и я вложил в конверт первые двадцать страниц романа и коротенькое письмо о себе и отправил.

Сейчас, когда я по утрам просыпался и спускался вниз принимать душ и завтракать, снаружи было уже светло. Возле дома кричали чайки, а открывая на кухне окно, мы слышали, как волны разбиваются о шхеры. В школе самые младшие ученики бегали на перемене в свитерах и кроссовках, а старшие сидели, прислонившись к стене и подставив лицо солнцу. Все, что происходило в темноте, когда жизнь словно поглотила меня и даже самая мелочь казалась роковой и судьбоносной, сейчас выглядело невероятным. Сейчас, медленно наполняясь светом, я видел все так, как оно было на самом деле.

И как оно было?

Не так уж и страшно. Вот как.

О, я по-прежнему поглядывал на Лив, когда выпадала возможность незаметно поглазеть на нее, а на уроках английского по спине у меня, бывало, снова пробегали мурашки, когда я смотрел на складную Камиллу, но все ее округлости и формы, такие мягкие и соблазнительные, больше не смущали меня, я вырвался из их плена. Я смотрел на них, и мне это нравилось, но не более того. С Андреа все было иначе, она была особенная, однако если ее украдкой брошенные взгляды и радовали меня, то я притворялся, будто ничего не происходит. Никто не видел, что я чувствую, и она в том числе.

Что же я чувствовал?

Да ничего. Нежность, искрящаяся легкость — недолговечные, они стремительно пролетали мимо, лишенные права существовать.