Карл Хаусхофер – О геополитике. Работы разных лет (страница 43)

При образовании, движении вспять и изоляции (блокаде) пограничных организаций хинтерланда или противостоящих жизненных форм следует четко различать между деятельностью государства, народа, групп, частного лица и индивидуума (личности), ибо любая деятельность имеет географически и политически совершенно иную форму, проявляющуюся в организации защиты пространства.

И здесь, вероятно, уместно обсудить с этой точки зрения некоторые практические случаи, особенно реальную историю хорошо исследованного и знакомого мне по собственному опыту участка высокоорганизованной границы – индийской северозападной границы. Затем, разумеется, с пользой противопоставить ему подобный же, завершенный в теории и на практике процесс из прошлого и, наконец, противоречие локально ограниченной, организованной по типу «полиса» городской границы в виде «центров роста» (Wachstumsspitze). Ратцель показывает нам их как всеобщее явление, Грюнфельд – на кромке китайского побережья, Мерц[631] – как заокеанскую форму; «центры роста» могут рассматриваться и в качестве единственно доступного обсуждению вида высокоорганизованных пограничных щупалец и протяженной чувствительной связи с направляющим организмом.

Однако мы должны констатировать, вероятно, отрадный для нас, живущих во Внутренней Европе, вывод, добытый собственным опытом и наблюдением за длительным многовековым развитием границ, – превосходящую силу культурной воли в сравнении с абсолютной властью и насилием, а также экономической силой. В развитии и восстановлении столь огромных организованных пограничных пространств, как пространства индийского и китайского культурного круга, – которые мы хотим рассмотреть теперь при детальном исследовании индийской северо-западной пограничной полосы – мы узнаем, как в микрокосмосе одного-единственного «центра роста», все-таки снова и снова природу, «позволяющую твердыне истекать духом, прочно оберегая его творение!..». И в этом утешение: ведь и при нашей организации границы у нас осталось духовное оружие, и лишь оно представляется нам на долгие времена торжествующим, если сохраняется воля к его применению. Речь идет лишь о том, чтобы позволить чужой твердыне, силе и их опорам исчерпать себя, а собственное духовное оружие надежно сохранить. Младокитайцы в своей борьбе против империализма показывают нам, как следует вдохновляться задачей крупного масштаба.

На деле пограничный оборонительный пояс, который до сих пор сохранял восточноазиатскую культуру, индийскую по меньшей мере до вторжения чужеземной власти из-за моря (с растущим тоннажем массовых коммуникаций), – так что задача ее ассимиляции (уравнения) с западной цивилизацией является крупнейшей из стоящих ныне перед человечеством, – демонстрирует, пожалуй, грандиозное развитие культурно-географической и политической организации границы в свете четырехтысячелетнего исторического движения и опыта.

Напротив, все европейские пограничные проблемы, даже унаследованные от эллинистической и римской мировых империй, относительно молоды, и об этом у нас легко забывают из-за односторонней трактовки истории средиземноморских стран как всемирной истории, и в противовес этой пограничной проблеме они затрагивают преимущественно малое пространство.

Так как в другой книге[632] я рассмотрел вопросы пограничного оборонительного пояса восточноазиатских культур, и он все еще сохраняется в своем изначальном смысле, в то время как индийский северо-западный оборонительный пояс, претерпевший огромные переоценки, движение вспять и перемещение, т. е. несравненно богаче поучительными уроками, мы ставим здесь на передний план более близкую и более далекую историю и географическое и политическое появление индийской Северо-Западной пограничной провинции.

Прежде всего какой представляется она сегодня? Как чисто пограничный орган, у которого своеобразие организации пограничной линии превалирует над всеми другими – собственной жизнью, экономическим использованием, благополучием населения.

Выкроенная 9 ноября 1901 г. из многострадальной, более крупной пограничной полосы – Пенджаба[633], она была возведена в ранг провинции наподобие Декуматских полей, Хорватской военной границы[634], русского Запорожья.

В предначертанной форме, в форме сугубо пограничного назначения, выдвинутая перед западным берегом Инда против Центральной Азии, новая провинция была образована таким образом, что два округа – Пешавар и Кохат отделили как целое, а затем от трех обширных округов – Банну и Дера-Исмаил-Хан на юге и Хазара на севере – отторгли важные части главной территории Пенджаба, который в то время был и пограничной землей, и центром ландшафта, и дополнили постоянные границы от Белуджистана до Читрала, номинально принадлежащего Кашмиру.

В 1901 г. это географическое пограничное образование охватывало пространство в 42 645 кв. км (13 197 кв. миль) с населением 2 125 480 человек (плотность 50 человек на 1 кв. км) при весьма неравноценном использовании земли, около 1 000 000 га (2 559 000 акров) были хорошо обустроенными землями, из коих около четверти миллиона га (717 000 акров) искусственно орошаемых. Расходы пограничной провинции в три раза превышали доходы. Стало быть, перед нами картина чисто пограничного органа. Новое реформирование китайских провинций, сопредельных с Монголией и Тибетом, – другой образец, который, правда, недавно полностью провалился в Сычуани[635]. Преобразование Эльзаса, особенно когда стали реальностью новые транзитные дороги через Вогезы, Эльзасский канал, исключительное владение французами Верхним Рейном – еще один подобный пример из первой четверти XX в. До 1918 г. Галиция была такой пограничной структурой, от которой ныне сохраняются как остаточное состояние только страдания рутенов (русинов)[636] в Восточной Галиции. Русская прибрежная провинция к югу от Амура, Северная Маньчжурия с русским проникновением является, вероятно, уже находящимся в процессе обратного образования пограничным организмом Российской империи, нынешнего Советского Союза; Южная Маньчжурия, возвращенная из-под русского влияния Японией, затем в сравнении с торжествующей экономической способностью китайцев, пожалуй, придаток, не дающий результатов в попытках роста.

Афганистан как сфера интересов России и Англии

englischer Besitz – владения Англии

russischer Besitz – владения России

englische Kraftlinien – английские силовые направления

russische Kraftlinien – русские силовые направления

И в отношении индийской Северо-Западной провинции никоим образом не является установленным, могла ли она, будучи небольшой частью Пенджаба, устоявшего четыре тысячи лет в качестве пограничного организма Индии, продержаться в роли собственной пограничной структуры. Уже ее бесхозяйственность, которая, естественно, давала о себе знать в жалобах заинтересованных лиц при каждом визите высокой персоны (вице-короля), ставила под сомнение ее жизнедеятельность. Ведь существуют удивительно неожиданные переходы между гипертрофированной пограничной территорией, центрами развития, горловинами коммуникаций, как только им будет перекрыт приток их хинтерланда и его структура изменяется.

Именно северо-западную индийскую границу следует рассматривать лишь в крупной связи ландшафта порогов Инда от северо-западного изгиба, давшего имя индийской крупной реке, до побережья Синда[637]. К этой границе устремлялись волны арийцев: первая, вероятно между 1700–1500 гг. до н. э., прошла севернее Кабула через Хайберский проход, вторая между 1000–550 гг. до н. э. – предположительно дальше к северу через Читрал и ущелье Инда. Вслед за этим возникли государственные образования в Пенджабе, в стране порогов с ее характерной формой лежащей восьмерки, сквозь которую пробивались почти все военные походы и которая в настоящее время также еще опоясывается и прерывается железными дорогами. Южнее ландшафта проходов и порогов Пенджаба с Дели – важным пунктом сосредоточения мощи Индии в ее юго-восточном уголке (Zipfel), за который постоянно велась борьба, преимущественно ландшафте сражений на земле основанной древней Индрапастхы[638] теснится, кроме того, водосборная область пустыни Тар[639] с точно так же замедляющей движение горной местностью Раджпутана[640] позади, которая направила движения народов на эту лежащую восьмерку и от которой они тянутся дальше в долину реки Нарбада. В 512 г. до н. э. ландшафт порогов Инда становится персидской провинцией, повернутой, как и сегодня, в сторону Индии, обращенной фронтом на юго-восток, управляемой персидским сатрапом, имя которого продолжает жить и поныне в индийском слове «кшатрапа» [сатрапия, т. е. провинция]. Как в своеобразную персидскую пограничную провинцию Александр Великий врывается туда словно в свою вотчину. В 326 г. до н. э. мы обнаруживаем его в пределах собственно Индии на подступах к густонаселенной долине Ганга, но либо его войско, либо осознание пределов своей силы заставляет его отступить, и он возвращается к Инду[641]. Несмотря на свое короткое пребывание в Индии, Александр оставил там вечную тень своего имени и греческий обиходный язык – который представляется нам неким подобием английского языка того времени, употреблявшегося в быту, – и этот язык долго, до VIII в., сохраняется, несмотря на то что правителем провинции Инда Чандрагуптой[642] было создано государство Маурья. В 185–130 гг. до н. э. нынешняя Северо-Западная провинция – свидетельница расцвета Греко-Бактрийского царства[643] смешанной культуры. Но уже в 160 г. до н. э. юэчжи[644] изгоняют саков[645] через горы Каракорум в Сейстан[646] и Пенджаб, где мы находим их в 110 г. до н. э., в 60–57 гг. до н. э. парфяне[647] преодолевают пограничный порог, а в 60 г. н. э. – юэчжи-кушан[648], и как предупредительный жест мощное пограничное государственное образование, намного позже охватившее Афганистан, Пенджаб и Кашмир. Итак, афганская мечта о власти путем реставрации этой пограничной империи (Grenzreich) имеет много примеров (прецедентов) в истории индийской северо-западной границы. Здесь уместно вспомнить слова хорошего знатока Индии Иена Гамильтона: «В Северной Индии и Непале достаточно человеческих ресурсов, чтобы подорвать основы неестественного общественного устройства Европы, если она однажды отважится покончить с милитаризмом, что преисполнит ее, однако же, более возвышенным идеалом, чем погоня за богатством и роскошью, которая способна создать это богатство»[649].