Карл Берков – При дворе Медичи (страница 1)
Карл Берков
При дворе Медичи
Karl Berkow
Am Hofe Lorenzos
© ООО «Издательство „Вече“», 2025
I
Две флорентийские красавицы, одна – светловолосая, а другая – брюнетка, сидели на балконе богатого дома. Вдали синела цепь Апеннинских гор. У основания глухой каменной ограды цветущего сада, почти под самым балконом, струились серебристые волны реки Арно.
– Итак, моя милая, для бедного Федерико нет никакой надежды? – спросила одна из собеседниц, блондинка. – Как ты разочаровываешь меня! Через несколько дней он возвратится из своего долгого путешествия по Франции и Испании. Как же мне хотелось встретить его известием, что здесь, в его родном городе, черненькие глазки обрадуются его возвращению!
– И если бы все шло так, как ты желаешь, обладательница этих глазок видела бы в нем своего жениха! – со смехом ответила молодая темноволосая девушка, к которой относились предыдущие слова. – Нет, избавь, Джианина! Ты знаешь, как я тебя люблю, верю тебе и желала бы быть обязанной тебе счастьем всей моей жизни. Но думать сейчас о замужестве, связать себя навсегда неразрывными узами – нет, дорогая, этого я не могу. Я понимаю, что ты заботишься о своем девере[1] и обо мне, а если тебе удастся устроить наш с ним брак, то получится, что ты разом позаботилась о нас обоих, но нет.
Джианина ласково, почти по-матерински, погладила подругу по голове и спросила:
– Отчего мысль о замужестве так ненавистна тебе, Валерия? Судьба женщины – связать себя, подчиниться тому, кого она выберет в мужья. Твой отец едва ли захочет, чтобы ты осталась старой девой, а твое богатство скоро привлечет множество поклонников.
– Отец не станет торопить меня, – возразила молодая девушка, – он не захочет скоро расстаться со мной, его единственною дочерью. И если бы я могла сама решать, то я выбрала бы человека, которого полюбила бы, полюбила бы так, чтобы, кроме него, никто другой как будто не существовал для меня на свете. И тогда я подчинилась бы и охотно пожертвовала бы своей свободой.
– А разве ты не думаешь, что сможешь так полюбить Федерико? Он товарищ твоих детских игр, из известной вам семьи, и твой отец, полагаю, охотно назовет его сыном.
Валерия покачала головой.
– Когда я видела его в последний раз, я была ребенком лет одиннадцати, а ему еще не было восемнадцати. За истекшие годы он мог сделаться другим, ведь и я тоже изменилась.
Джианина нежно поцеловала ее в лоб.
– Ты стала прелестной девушкой, Валерия. А Федерико за шесть лет, пока я не видела его, сделался, вероятно, не менее достоин того внимания, которым его еще до отъезда осыпали местные девицы со всех сторон. Судя по письмам, он при всей своей молодости обладает зрелым умом и серьезным желанием найти во время посещения стран и блестящих дворов не только наслаждения и развлечения, но и солидные знания.
– Он уехал из Флоренции вскоре после твоего замужества?
– Нет, после того, как я вышла замуж, он прожил еще три года в доме моего мужа. Подумать только, что я уже девять лет замужем за маркизом Ипполито Скандиано! Я уже старуха, которая должна по-матерински заботиться о такой молоденькой девочке, как ты.
Веселый смех Валерии и поток ребяческих нежностей были ответом на рассуждения о старости. Сидевшая напротив величественная красавица с роскошными золотистыми волосами, глубокими, как море, глазами и роскошной фигурой казалась девушке очень мало похожей на почтенную матрону, которой только и осталось, что устраивать чужое счастье, забыв о кокетстве.
Юная Валерия, чью судьбу так настойчиво пыталась устроить Джианина, вздохнула и произнесла:
– Жалко, Джианина, что у тебя нет детей.
Тень грусти скользнула по лицу маркизы.
– Господь не захотел наградить меня таким счастьем, – печально ответила она, – поэтому я делю мою любовь между теми, кого судьба вверила моей заботе, и они мне так же дороги, как собственные дети.
– И к ним принадлежу я вместе с Федерико?
– Да, Валерия. Ты справедливо полагаешь, что я очень люблю вас обоих и поэтому хочу, чтобы вы понравились друг другу, так как я уверена, что вы будете счастливы.
– Как ты добра! Но знаешь, Джианина, я бы хотела, чтобы мой муж не был так богат, как брат твоего мужа. Я была бы счастлива, если бы могла осыпать своим богатством любимого человека, положить к его ногам то, что имею, и сказать: ничтожно то, что я даю тебе, если ты… если ты любишь меня.
Щеки ее горели, глаза устремились вдаль, как будто она обращалась не к абстрактному юноше, а к действительно существующему и хорошо известному ей лицу. Джианина посмотрела на нее с изумлением и даже как будто с подозрением.
– Глупенькая! В таком случае Федерико никогда не будет твоим избранником, так как он со временем будет и нашим наследником, моего мужа и моим.
От Валерии не ускользнул проницательный взгляд подруги, способной что-то заподозрить. Следовало поскорее переменить тему разговора, и девушка спросила у Джианины:
– Кажется, ты мне никогда не рассказывала… Отчего такая большая разница в годах между твоим мужем и его братом? Твоему мужу сорок лет.
– Федерико последний в семье, поздно родившийся ребенок, а его мать умерла при родах. Несколько младших братьев и сестер моего мужа также умерли. Из всей семьи остался только мой муж и этот мальчик, причем здоровье Федерико внушало опасения. Поэтому мой муж взял своего несовершеннолетнего брата на попечение, когда женился на мне, и мы привыкли смотреть на Федерико как на сына. Федерико даже похож на меня – такой же светловолосый.
– Я помню, что иногда при торжествах он бывал твоим пажом, – заметила Валерия. – Как хороши вы были оба! Я смотрела раз из окна, когда на дворцовой площади происходил турнир. На тебе было синее бархатное платье, вышитое жемчугом. Он нес твой шлейф, а потом стоял за твоим креслом. О, еще тогда я начала боготворить тебя!
– Милое дитя! Перенеси же часть твоей любви и на моего юного пажа тех дней. Он за истекшие шесть лет стал, может быть, еще лучше, чем прежде.
Валерия вскочила со свойственною ей живостью и откинула назад роскошные локоны.
– Я должна собственными глазами убедиться, не стал ли он хуже, чем ты думаешь, – шутя ответила она. – А до тех пор оставь мне мою свободу, которую я люблю больше всего на свете!.. Конечно, если не считать моей привязанности к отцу и к тебе. Вас двоих я люблю больше всех, а затем свободу.
– Свободу? Значит, кроме нее, никто, совсем никто не опередил Федерико?
– О, как ты можешь так думать?! – энергично возразила Валерия. – Но смотри: уже темнеет, и мои носилки, наверное, ждут меня.
Девушка явно торопилась закончить разговор. Взор Джианины опять испытующе остановился на ней, а Валерия думала: «Нет, нет, подруга не должна пока знать о том, что с некоторых пор наполняет блаженством и страхом мое сердце».
– А твоя воспитательница, синьора Лоренца, должно быть, ждет тебя в носилках? – спросила Джианина, закутывая молодую девушку вуалью.
– Бедная Лоренца больна, – ответила Валерия. – Я под охраной слуг, да и что может случиться на таком коротком пути?
Маркиза проводила гостью до прихожей и там еще раз нежно поцеловала. Затем носильщики тронулись в путь.
Улицы Флоренции не были освещены; факелы впереди идущих людей указывали дорогу слугам почтенного Якопо Пацци. Только у дворцов важных господ висячие лампы или смоляные факелы бросали кругом мерцающий красноватый свет. Дочь синьора Пацци, Валерия, сидела неподвижно, облокотившись о подушку, но как только носилки приблизились к отцовскому дому, девушка быстро выпрямилась и, отдернув шелковую занавеску окна, начала вглядываться в ночную темноту, словно ища чего-то определенного, ожидаемого.
Она достигла дома, двери которого еще не были заперты на ночь. Слуги опустили носилки на землю. Один из сопровождающих готовился открыть дверцу кабинки и помочь синьорине выйти, но его опередила другая рука. Глаза Валерии встретились с горящим, страстным взором юноши. Этот поклонник ожидал ее прибытия за одной из колонн подъезда и теперь помог выйти из носилок.
Девушка почувствовала дрожь тонких и нервных пальцев, взявших ее маленькую ручку. Валерия медленно и с явной неохотой высвободилась.
– Благодарю вас, синьор, – чуть слышно прошептала девушка, отвернувшись, чтобы он не видел, как она покраснела. Валерия не могла долее выносить его страстного и в то же время бесконечно грустного взгляда.
Юноша молча отступил назад. Он знал, что не смеет говорить с ней, не смеет следовать за ней, так как не имел права называться другом знатной семьи, из которой она происходила. Он был чужим в этом мире блеска, отличавшем двор семьи Медичи и связанных с ней семейств. Юноша хотел навсегда остаться чужаком для этих людей, пока в лице прелестной девушки не появилось искушение войти в тот круг, где она вращалась.
Даже после того, как Валерия вышла из носилок и скрылась в дверях дома, юноша не спешил уйти. Он ходил взад и вперед по темной улице, смотря на освещенные окна наверху, пока взгляд его не остановился на одном окне, в котором показалась высокая стройная девичья фигура.
Нетерпеливая рука приоткрыла оконную раму; что-то маленькое и круглое вылетело из окна и упало на освещенную факелом улицу. Прогуливавшийся внизу юноша поспешно поднял полураспустившуюся розу, только что украшавшую волосы молодой девушки. Он горячо прижал цветок к губам, бросил последний взгляд на дом и быстрыми шагами удалился по узкому переулку.