Карина Шаинян – Саспыга (страница 12)
– Слышь, что говорю? Домой я поехал. Аркадьевне передать что?
Ася перестает дышать.
– Ты же в Аярык собирался. – Я тяну время. Все складывается одно к одному. Решать надо прямо сейчас, говорить – прямо сейчас, разрушить этот ломкий от звездного света вечер – прямо сейчас.
– Да ну его, Аярык этот, мои пацаны, наверное, уже дальше пошли, кого им там стоять, всего зверя туристы распугали, где их теперь искать, хер знат, я лучше завтра в Кушкулу на соль съезжу…
Ася заиндевела на бревне, по-прежнему неестественно прямая. Уголки ее губ ползут вниз, будто прихваченные веревочками. Ленчик подхватывает полупустые арчимаки, легко вешает на плечо. Давай же, говори, ну…
– Мясо забыл, – говорю я. Пакет с маралятиной так и лежит на бревне, полный почти на треть.
– Пусть его, ешьте, у меня полно, а завтра в ночь еще на соль поеду, я в прошлый раз там такого козла видал, с коня… – он забрасывает арчимаки на седло, – а Генка-то, слышь, кабана на прошлой неделе…
Ну, говори же, сейчас уедет. Ленчик хлопает себя по карманам. Издает невнятный возглас.
– Опачки, забыл! – Он вытаскивает черное, плоское, отражающее оранжевые блики костра. Оборачивается к Асе: – Я, прикинь, под Замки поднимаюсь, смотрю – телефон в траве лежит, чистенький, только вот выпал. И не побился даже, удачно упал. Глянь-ка, не ты потеряла?
Ася шевелится впервые с тех пор, как Ленчик заговорил об отъезде. Как автомат, протягивает руку. Встать и подойти к Ленчику сама она то ли не может, то ли не догадывается. Я передаю телефон – почти силой всовываю в холодную закостеневшую руку. Включается экран, мелькает заставка – мультяшная птица киви в летном шлеме. По щекам Аси беззвучно ползут мокрые дорожки.
– Что, твой? – беспокойно спрашивает Ленчик. Такой реакции на возвращение потерянного он, наверное, еще не видел. Я, между прочим, тоже.
Ася собирается что-то сказать – и тут телефон звонит.
Телефоны здесь не звонят. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. От неожиданности я вздрагиваю всем телом. У Ленчика отвисает челюсть. Глаза Аси раскрываются до предела; она сдавленно вякает, будто не сознавая, что происходит, и с паническим воплем отшвыривает телефон, как отвратительное насекомое, прямо в костер.
Телефон издает еще несколько звонков, дико светясь сквозь языки пламени; потом экран гаснет. Раздается громкое шипение, и мой ступор проходит. Я хватаю Асю за шкирку, пригибаю к бревну, сжимаюсь в комок, отворачивая лицо от огня. «Блядь, конишка мой! – орет над головой Ленчик. – Конишку моего сама ловить бу…»
В костре оглушительно пыхает; ослепительно белый свет заливает стоянку, бьет по зажмуренным глазам; я слышу шелест летящих осколков, щелкающие удары. Ленчик вопит. Мощно трещит дерево, глухо бьют о землю копыта – конь Ленчика в панике сорвался с привязи и ударился в бега.
Я медленно выпрямляюсь, на всякий случай загораживая лицо растопыренной ладонью. В костре плавятся в радужном пламени остатки телефона; над ними поднимается жирный, воняющий пластиком дым. Ленчик монотонно матерится, размазывая по лицу кровь; на секунду я пугаюсь, но тут он яростно сверкает на меня глазами, и становится понятно, что все обошлось: просто царапина на щеке, длинная и глубокая, но нестрашная. Пробормотав что-то про порванную узду и «сами зашивать будете», он, подбоченясь, смотрит на Асю как на нашкодившую псину, и она выпрямляется. С вызовом глядит в ответ.
– Ну нехило так в тебе говно вскипело, – врасстановочку произносит Ленчик.
7
Я отмываю Ленчику морду и заклеиваю царапину пластырем. Вдвоем мы ловим дрожащего коня, с фырканьем и хрустом заедающего стресс на поляне (узда цела, так и висит, привязанная к дереву, – бедолага просто выпрыгнул из нее одним рывком). Все это время Ася сидит пнем, глядя в пустоту и ломая пальцы. Я машу Ленчику вслед. Звякает, вспыхивает галлюцинаторная синяя искра, когда подкова ударяет о камень – наверное, тот самый, разрисованный, – и Ленчик растворяется в темноте.
Только тогда Ася немного расслабляется – но руки у нее по-прежнему подрагивают. Зря она так тряслась. После дикого, с какой стороны ни посмотри, происшествия с телефоном разговаривать с Ленчиком я и не собиралась. С кем-нибудь другим – может быть, но не с главным болтуном в Кучындаше. Хватит и того, что он в красках опишет всем нашим уничтожение телефона – и заодно напомнит «Кайчи», что они каким-то невероятным образом забыли наверху туристку и повара.
Ася успевает заговорить первой.
– Что там, дальше? – она машет рукой в темноту. У нее нарочито бодрый, наивно-любопытный вид, будто взрывать чудесно работающие телефоны в костре – обычное дело, не стоящее обсуждения.
Но обсудить придется. И ответит ли она на мои вопросы, начнет ли снова брыкаться – хорошо после разговора уже не будет, так что я рада поддержать игру, чтобы потянуть время. Я представляю тропы, бегущие от стоянки. Большей частью они знакомы мне до последнего камушка. Еще о двух-трех я только слышала: они вниз, к людям, туда мне ни разу не было нужно. Я люблю тропы и люблю о них рассказывать – тут она меня поймала.
– Дальше – горы, – говорю я. – Тайга. Там, – я тычу в сторону Катуни, – часах в восьми – десяти ходу уже цивилизация. Туда, – кивок в противоположную сторону, – ты уже ходила… помнишь: поход, группа, инструктор тебе красивое показывал, смотрел за тобой, чтоб не убилась? – Она нервно усмехается, недоверчиво качает головой, будто удивляясь. – Дальше, если не сворачивать на круг, начинаются места, в которые туристы заходят редко, и места, в которых они не бывают никогда. Но это в двух, трех днях пути отсюда.
– А что еще?
– Все. Либо назад, либо плюс-минус по маршруту. Больше отсюда никуда не пройти, – говорю я и замолкаю. Мое сердце вдруг начинает биться сильнее, ноздри невольно раздуваются.
– Что? – жадно спрашивает Ася.
…Это было лет сто назад, когда своих коней в «Кайчи» было мало и Аркадьевне приходилось брать их в аренду, в том числе и у совсем дальних соседей. Вот такие чужие мерина, привыкшие пастись на других полянах, и наре́зали у нас к дому от первой же стоянки в Муехте. Да так, что искать пришлось трое суток. Две трети группы вдруг оказались пешими, погода стояла мерзкая, и туристы дурели от безделья и скуки. Илья, матерясь, мотался по тропам, по которым мерина могли уйти домой, а я варила борщи, катала народ на оставшихся конях и выгуливала пешком из полной Муехты в окончательную. После ужина Илья снова уходил вниз, а я на всякий случай обшаривала другую сторону долины и затянутый туманом перевал за ней. И вот та тропа…
Как раз где-то здесь, хорошая такая, набитая тропа, ведущая к ущелью. Не зря меня кроет с тех пор, как приехала, не зря преследует картинка, на которой всадник балансирует на почти вертикальной осыпи, – это где-то здесь, совсем рядом…
Конечно, я тогда по этой тропе пошла, хотя на ней и не было следов. Дошла до самого спуска, но уже темнело, опять собирался дождь, и ежу было понятно, что сюда беглые мерина никогда бы не полезли. Да и спуск был страшенный – я заглянула вниз только краем глаза, но сомневалась, что смогу пройти там даже пешком: от одного вида склона кружилась голова и подкатывало к горлу. Я вернулась. Это было разумно, как еще-то.
Я ни с кем об этой тропе не говорила: почему-то не хотелось трогать ее словами. К тому же – веселило знать о ней втихую. Я примерно представляла, куда она ведет, и мне это нравилось. Очень нравилось.
Вот только, конечно, ни разу не было случая проверить.
– Значит, есть что-то еще, – довольно говорит – не спрашивает – Ася. Она чуть откидывается назад, и ее лицо разглаживается. Неужели думает, что это выход? Я злюсь: мое, куда она лезет? Хочется шлепнуть ее по рукам.
– Что за звонок? – спрашиваю я, и Ася поворачивается ко мне так быстро, что косичка хлещет ее по шее.
– Вы в рекламе писали, что здесь связи нет! – сердито выпаливает она.
Оторопев, я мямлю:
– Это не реклама, а предупреждение…
– Кому как.
– Ни у кого здесь не ловит.
– А вот у меня ловит!
Обвиняющий тон обманутого клиента раздражает.
– Выключила бы, – буркаю я.
– Так я и выключила! – она переходит на крик. В кустах кто-то нервно шуршит – наверное, мышь, напуганная внезапным ором. – Выключила и выбросила, а твой Ленчик обратно притащил! – добавляет Ася тоном ниже.
– И от кого ты так прячешься? – спрашиваю я. Ася резко отодвигается от огня, теряется в темноте, и ее едва освещенное лицо снова становится как окно заброшенной избушки. Меня несет: – Что такого случилось, что ты решила сгинуть в тайге? Сбила кого-нибудь машиной? – Ася в ужасе мотает головой. – Бывший руки распускает? Сталкер завелся? Или, наоборот, несчастная любовь?
Она издает странный смешок и сникает.
– Если расскажешь – я пойму, правда. – Я еще бодрюсь. Еще верю, что, если мы поговорим, все разрешится само собой. – Может, придумаем выход получше.
– Нет, не придумаем, – отвечает Ася с холодным и ломким как лед спокойствием. – И не волнуйся, я знаю, что бежать нет смысла. Во всем этом нет смысла. Я тебя так расспрашивала, из любопытства.