Карина Ли – После развода. Один год спустя (страница 7)
Я пробую — вкусно. Тело благодарно, но куски только могу употреблять маленькими. Он смотрит, не торопит. Сам ест быстро, как в дороге привык.
— Вика, — начинает, убирая вилку, — я хочу сказать кое-что. Без пафоса, ладно?
— Давай, — опускаю вилку, разворачиваюсь к нему.
Он выдерживает паузу, как на заседаниях, только здесь голос мягче:
— Ты — самая лучшая вещь в моей жизни. Не «вещь», — морщится, — человек. Самый близкий. Самый важный. Если бы не ты, я бы не дошёл туда, куда дошел. От слова «совсем».
Он перевёл взгляд на свечу, потом снова на меня:
— Я много работаю не потому, что хочу сбежать из дома. А потому что не могу остановиться. Нам нужны деньги, связи, люди. Твоё лечение — это не марафон на один круг. Я не позволю болезни тебя одолеть. Поняла?
Я киваю. Горло сжалось, как от крепкого чая.
— Иногда я бываю резким, — он отодвигает тарелку, — и это… это не потому, что ты меня раздражаешь. Это потому, что мне тоже страшно. Я просто… так держусь. Плохо держусь, да.
Он неожиданно встаёт, обходит стол, садится прямо на пол у моих ног. Обнимает колени. Смотрит снизу вверх — редкое для него «снизу». Глаза блестят от света свечи, и я впервые за долгое время вижу в них не броню, а живого человека.
— Вика, всё в моей жизни — ради семьи. Ради тебя и Леры. Если что-то «не так» — это не злость. Это я туплю от страха. Я могу быть грубым, закрытым, но не потому, что мне всё равно. Наоборот.
Я кладу ладонь ему на макушку, провожу по волосам. Он тяжело выдыхает, лбом — к моим коленям, как будто наконец нашёл опору.
— Я знаю, — говорю тихо. — Я вижу, как ты пашешь. И вижу, как тебе тяжело.
Пауза.
— Просто иногда мне нужно не «держаться», а чтобы меня подержали. Как сейчас.
Он кивает не поднимая головы. Руки у него горячие. Я слышу, как у него сердце стучит — быстро, непривычно. На пальцах — еле заметная дрожь. Я запоминаю это всё: запах свечи, тёплый пар от пасты, свет на его щеке, красную полоску на запястье. Маленькие детали, которые делают вечер живым.
— Давай договор, — говорю. — Ты не грызёшь себя и не грызёшь меня. Придёшь — ешь, спишь, обнимаешь. Я лечусь, не геройствую. И мы оба говорим правду, как можем. Дом — это место, где не нужно держать лицо. Хорошо?
Он поднимает взгляд. Вздыхает.
— Хорошо. — И чуть улыбается. — У нас, кажется, наконец семья и устав.
— И свеча, — показываю на огонёк.
Мы возвращаемся к столу. Он подкладывает мне ещё ложку салата и ругает себя, что забыл купить обычный хлеб. Я смеюсь — «переживу». Он рассказывает что-то про работу — без фамилий, просто «там двигается, здесь тормозит». Я слушаю половиной уха и половиной — его паузы. Сегодня они мягкие.
После ужина он моет посуду — вдумчиво, как медитацию. Я сижу на табурете, смотрю, как его плечи чуть опускаются. Включаем на фоне старую музыку, ту, под которую когда-то делили последний кусок шарлотки. Он подходит, целует в лоб, задерживается.
— Спасибо, — шепчет.
— За что?
— За то, что есть ты.
Перед сном он проверяет мой органайзер с таблетками — в очередной раз убеждается, что всё по дням, и смеётся над собой: «Контролёр». Я завязываю платок, он поправляет узел: «Вот так лучше». Ложимся. Его дыхание рядом наконец ровное. Телефон он оставляет экраном вверх — как знак: «я здесь с тобой».
Я лежу и думаю — не о страшном, не о завтра. О простом. Что сегодня в девять вечера мой муж пришёл домой с ужином, зажёг свечу и сел у моих ног, как мальчишка, который боится потерять. И что я могу гладить его по голове, как когда-то Леру после первого провала на контрольной.
Где-то внутри всё равно шевелится маленькая заноза — что он очень старается быть «правильным». Но я её не трогаю. Не сегодня. Сегодня — свеча. Паста. Тепло. И «мы справимся», не как лозунг, а как тихое: «я рядом».
ГЛАВА 8
ГЛАВА 8
Ночью он был рядом — по-настоящему.
Нежный, бережный и в какие-то моменты — будто отчаянный. Держал меня крепко, как будто боялся отпустить. Я чувствовала его каждой клеточкой кожи. Я больна — да. Но я всё равно женщина, которая скучает по своему мужчине, хочет быть желанной и красивой. Даже сейчас. Даже так — с платком, с уколами в венах, с кремом на пересохших руках. Он это понимал. И не отворачивался.
После мы долго лежали потом в тишине. Он гладил мне плечо, я слушала, как ровнее становится его дыхание. Рядом было тихо и хорошо, как давно не было.
Утром просыпаюсь — на краю кровати огромный букет розовых пионов. Пахнут так, что кружится голова. На тумбочке записка крупными буквами:
Я улыбаюсь. Ставлю букет в большую вазу, которую мы когда-то притащили с блошки. На кухне завариваю чай, пью маленькими глотками. День по расписанию: таблетки, душ, крем, лёгкий завтрак, короткая прогулка до аптеки. Домашние дела по мелочи — переложить полотенца, протереть стол, поставить стирку. Сил хватает на два пункта — остальное завтра.
Лера кидает голосовое: «Мам, я после пар забегу. Не уставай».
Отвечаю смайлом и сердцем. Букет на столе — как маленький праздник среди чек-листов.
После обеда сажусь с ноутбуком. Пишу три строки в блокнот: «Пионы. Чай с мёдом. Десять минут солнца на подоконнике».
Открываю почту, расправляю чеки из аптеки. Случайно заскакиваю в ленту новостей — рефлекс, рука сама.
Первая же подборка — про политику. Лицо Тимура — знакомый ракурс. Заголовок из тех, что любят:
Закрываю вкладку. Сажусь ровнее. Делаю вдох. «Не читать». Я сама себе обещала. Это всё — грязь, чужие пересказы, чужие удобные сюжеты. Они будут писать, как им выгодно. Я не хочу знать не текст и не жалость. Я — живая. У меня сегодня пионы. И планы на вечер: звонок врачу, Лера с болтовнёй про зачёт, муж любимый.
Переключаюсь: ставлю воду на плиту, мою яблоко, включаю старую подборку музыки. Открываю окно — в квартиру тянет свежестью. Смотрю на букет — розовые шары, как облака на столе. Прикрываю глаза, чтобы выбросить из головы этот тон статейки. Повторяю вслух:
— Не лезь туда. Дыши.
Телефон вибрирует: сообщение от Тимура — «Как ты?».
Отвечаю коротко: «Ок. Береги себя».
И ставлю телефон в режим «не беспокоить». Есть правила, которые меня держат. Это одно из них. Не трогать его в рабочее время и не навязывать себя.
К вечеру приходит Лера, приносит ужин и смешные истории про препода. Мы смеёмся, режем хлеб. Я ловлю себя на том, что опять тянусь глазами к пионам — будто проверяю, на месте ли всё хорошее в моей жизни. На месте. И этого на сегодня достаточно.
***
Дни слиплись в недели, после в месяцы, быстро сменяющие друг друга. Будильник, таблетки, анализы, капельница, дом, кое как ужин, сон. Повтор.
Тимур всё время куда-то бежит. Входит, выходит, «перезвоню», «позже», «важно». Устаёт — видно: серые тени под глазами. Мы говорим меньше. Молчим больше. Это молчание тяжелее любой капельницы.
Возвращаемся однажды из онкоцентра вместе, у него было время свободное, и он был рядом. Я в платке, в куртке, накинутой на плечи — сил застёгивать нет.
Дома — тишина.
Он сразу в душ, быстро, как в казарме: вода, полотенце, гардероб. Снова спешит. Я не обижаюсь и не устраиваю истерик, понимаю. Достаёт из коробки часы — для особых встреч. Надевает. Ровное лицо. Ровный голос.
— Снимай кольцо, — спокойно говорит, не поднимая глаз.
— Что? — не сразу понимаю смысл, хотя слова простые.
— Я не могу больше, Вика. Прости… Ты недостойна носить статус жены депутата. Ты не картинка. Ты усталая, прошедшая роддом, ипотеку и онкоцентры. Мне нужен другой образ рядом.
Воздух становится густым, как кисель.
— Мы только что вернулись после химиотерапии, — шепчу. — Я еле стою.
— Тем более. Ты должна меня понять. Я молодой ещё, перспективный. Мне нельзя тонуть вместе с тобой.
Он убирает взгляд. Я держусь за спинку стула, чтобы не сесть на пол. Кольцо тянет палец, как гиря. Я не спорю. Снимаю. Кладу на стол. Оно звенит о дерево — тонко, как ложка о стакан в школьной столовой.