Карина Ли – После развода. Один год спустя (страница 15)

— Я понял, — он улыбнулся чуть. — Это жизнь.

— Вот именно, — сказала я. — А в жизни лучше предупреждать заранее.

— Учту, — рассмеялся он, — на всякий случай спрошу лишний раз.

Мы простились у перекрёстка. Он не потянулся к руке — хорошо. Только сказал:

— Напиши, когда будешь дома. Просто чтобы знать, что всё хорошо.

— Напишу, — кивнула.

Дома я убрала помаду ватным диском, посмотрела на себя в зеркало. Лицо было живым, глаза — светлее. Я села на край кровати, задумалась, отматывая назад…

Ужин в темноте. Вкус — как будто вернулся к жизни. Он — рядом, не лез. Говорил просто. Я — не растаяла, но улыбалась.

Итог: можно так жить.

Правило: я у руля должна быть я.

Чувство: осторожная благодарность.

Отправила Лере смайлик-луноход: «Дома».

Тимуру коротко: «Дома уже. Спасибо за вечер».

Он ответил: «Спокойной ночи».

И больше ничего. Я погасила свет. В комнате было темно, но не страшно. Сегодня темнота была на моей стороне.

ГЛАВА 18

ГЛАВА 18

Следующим вечером меня ждал еще один сюрприз. Только в этот раз не от Тимура.

Марина ворвалась первой — как буря на каблуках.

— Открывай, женщина! Мы пришли спасать твою мораль и портить твою печень!

За ней — Лида, аккуратная, с пледом под мышкой и пакетом фруктов. У Марины — вино, у Лиды — клубника, сыр и какой-то хрустящий багет, который потом окажется героем вечера.

— Я на ночь, — сообщила Лида. — У меня пижама с уточками. Не смей смеяться.

— Я тоже на ночь, — Марина показала пакет с надписью «beauty» и подмигнула. — Будем красивыми и беспощадными.

Они разулись, заняли кухню. Поставили вино, порезали фрукты, сыр, хлеб. Лида наливала «совсем по чуть-чуть», Марина доливала «чуть побольше». Окно приоткрыто, на подоконнике базилик дышит, в колонке тихо хрипит старый Джо Кокер.

— Итак, — Марина щёлкнула пробкой в мусор, — повестка дня: Никольский. За — против — воздержалась. Вик, слово тебе.

— Серьёзно? — фыркнула я. — Может, сразу протокол и подписи?

— Да, — кивнула Лида. — Мы тут люди ответственные.

Я вздохнула, обхватила ладонями бокал.

— Я боюсь. Подпустить — боюсь. Оттолкнуть — тоже боюсь. Внутри всё ещё что-то к нему осталось, как осколок. И времени прошло мало, чтобы забыть. И, наверное, чтобы простить — тоже. Я… тупо не знаю.

Марина закинула ногу на ногу, чиркнула зажигалкой, передумала и убрала.

— Мой вердикт: играть с ним. Медленно разогревать, показывать, что ты почти-почти готова — и в последний момент послать к чёрту. Растоптать сердце. Пусть поймёт, каково это.

— Марин, — Лида поморщилась, — ты сейчас как злодейка из мыльной оперы.

— Я реалистка, — отрезала Марина. — Он сделал больно? Сделал. Значит, пусть тоже поболит. Баланс во Вселенной — моё любимое шоу.

— Это не мой жанр, — сказала я. — Я не умею мстить красиво. Я как подумаю про «с имитировать измену», меня тошнит. Не хочу становиться человеком, которым не хочу быть.

— Но и стелиться не надо, — вставила Лида мягко. — Мой вариант: дать шанс. Осторожный. На длинной дистанции. Без обещаний. Без «мы». Посмотреть, как он справится не с букетами, а с буднями. Заболела — привёз суп и массаж. Попросила — сделал. Не просила — не лез. Три месяца режима «проверка на вшивость».

— Три? — Марина фыркнула. — Дай шесть. Пусть как курс антибиотиков пройдёт.

Мы смеялись, но потом всё стихло. Я честно сказала:

— Я дура. В смысле, я его любила всю жизнь. Кажется, до сих пор где-то люблю. И от этого стыдно и больно. Потому что я же «сильная», «выросла», «живу дальше». А как зажмёт грудь — всё, меня нет. Улавливаете?

— Улавливаем, — Лида придвинула мне тарелку с клубникой. — Нормально это. Сильные тоже люди.

— Сильные — это мы с пиццей ночью, — поправила Марина. — А ты — живая. Это лучше, чем «сильная».

Мы пошли в зал с подносами, устроились на ковре. Пледы, подушки, бокалы на журнальном столике. Марина включила «для фона» какой-то сериал, мы его сразу замьютили.

— Скажи честно, — Лида подтянула колени, — чего ты боишься больше всего?

— Что подпущу — и он снова сбежит. И я опять буду собирать себя по частям. Я не выдержу второго сезона.

— Понимаю, — кивнула она. — Тогда правила нужны чёткие. Как дорожные знаки.

— Какие? — я посмотрела на неё.

— Первое: никаких «сначала как раньше». Это запрет. Второе: любое давление — стоп. Третье: он делает, а не обещает. Четвёртое: ты говоришь «мне плохо» и не прикрываешься «я справлюсь». Пятое: у тебя есть право передумать в любой момент. Без объяснений.

— Шестое: все подарки — через меня, — встряла Марина. — Я приёмный пункт подарков. На шубы у меня аллергия, так что не пропущу.

— Смешно, — сказала я и улыбнулась. — Вы как мама и адвокат.

Марина подняла палец:

— Я — прокурор, детка.

Мы выпили ещё по глотку. Разговор свернул туда, где болит.

— Скажи, — спросила Марина осторожнее, чем обычно, — ты его представляла рядом, когда лечилась?

— Да, — честно ответила. — Я делала вид, что нет. Но да. Иногда сидела в коридоре с капельницей и фантазировала, что он приходит и молчит рядом. Не красивые слова, не «мы справимся», просто молчит. И держит за руку.

— Вот и пусть теперь отрабатывает, — Лида сжала мою ладонь. — Сядет и помолчит.

— И придумает, как зовут ваш базилик, — добавила Марина смеясь. — У растения должно быть имя, чтобы не забывал поливать. Я так часто делаю.

— Его зовут Гена, — сказала я.

— Идеально, — кивнула Марина. — «Тимур, полей Гену» — вот тест на адекватность.

Мы долго перебирали мелочи: кто звонит, кто пишет, кто первый предлагает «давай я отвезу». Я ловила себя на том, что мне смешно и спокойно. Вино грело, но не растворяло мозги.

— Знаешь, в чём ещё твоя сила? — Лида задумчиво теребила край пледа. — Ты не хочешь делать больно в ответ. Это редкость.

— Это и слабость, — бросила Марина. — Иногда надо.

— Нет, — я покачала головой. — Мне хочется жить без этого вкуса во рту. Я устала от горечи. Хочу нормальной еды. Нормальных слов. Нормальных пауз.

Марина вздохнула, подперла щёку кулаком.

— Ладно. Не буду тебя учить гадостям. Но если он хотя бы на миллиметр начнёт старое — я его кастрирую. Скажу, что это терапевтическая процедура.

— Ты — зло, — хохотнула Лида.

— Я — подруга, — гордо поправила она. — А это страшнее.