Карина Хвостикова – Соль на ранах (страница 1)
Карина Хвостикова
Соль на ранах
Акт 1. Отлив
Глава 1. Горький воздух
Воздух в Анклаве всегда был горьким.
Алис знала этот вкус с самого детства – острый, металлический привкус на задней стенке языка, словно кто-то рассыпал на мир медную пыль и забыл стереть. Он проникал повсюду: в складки одежды, в волосы, в поры кожи, въедался в стены домов и страницы книг, которых почти не осталось. Этот воздух был константой, фоном её существования, и иногда, в редкие моменты забывчивости, она почти переставала его замечать. Почти.
Её кабинет в Архиве находился на сорок восьмом этаже Башни Памяти – самого высокого сооружения в Анклаве, кроме Ветряных ферм на хребте. Комната была маленькой, три на четыре метра, и вся её западная стена представляла собой одно сплошное окно от пола до потолка. Не настоящее стекло, конечно – настоящее давно трескалось от перепадов температуры и напора соляных бурь. Это был полимерный композит, мутноватый, с лёгким желтоватым оттенком, но всё же прозрачный настолько, чтобы видеть Равнины.
Алис сидела за узким стальным столом, встроенным в стену напротив окна. Перед ней мерцали три голографических экрана, навевая призрачное синеватое свечение на её лицо и руки. Пальцы её – длинные, тонкие, с коротко остриженными ногтями и сухой кожей у кутикул – парили над сенсорной панелью, внося поправки в строки кода. Она консервировала аудиозапись.
На экране пульсировала спектрограмма – волнообразный рисунок звука, которого больше не существовало в природе. В наушниках, плотно прилегающих к её ушам, звучал голос, записанный больше ста лет назад: «…северо-западная популяция горбатых китов демонстрирует признаки восстановления после моратория на промысел. Акустический анализ показывает увеличение сложности песен за последние пять лет, что может свидетельствовать о…»
Голос обрывался на полуслове, переходя в шипение цифровой коррозии. Алис нахмурилась, увеличила масштаб на спектрограмме, найдя разрыв в аудиопотоке. Её пальцы затанцевали, вызывая восстановительные алгоритмы. Она вставила пропущенный фрагмент из другого, более повреждённого источника, аккуратно сшив волновые паттерны. Работа требовала хирургической точности и бесконечного терпения. Она занималась этим шесть дней в неделю вот уже восемь лет.
Откинувшись на стуле, она сняла наушники. Тишина в комнате была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь едва слышным гудением серверных стоек этажом ниже. Она повернулась к окну.
За ним лежало Царство Соли.
Днём, когда солнце стояло в зените, Равнины слепили. Они сверкали и переливались миллиардами кристаллов, создавая иллюзию воды, огромного застывшего моря, пойманного в момент бури. Сейчас же, под вечер, свет был косым, длинным, окрашивая бескрайнюю плоскость в оттенки охры, ржавчины и бледного золота. Там не было ни возвышенностей, ни впадин – только абсолютная, душераздирающая плоскость, простирающаяся до самого горизонта, где она сливалась с блёклым медным небом. Иногда, при определённом освещении, можно было разглядеть структуры – гигантские полигональные трещины, как на иссохшем глиняном дне, сеть разломов, уходящих в никуда. Но чаще это была просто пустота. Величайшее в мире ничто.
Алис прикоснулась пальцами к холодному полимеру окна. Ей всегда казалось, что Равнины смотрят на неё. Немым, безразличным, всевидящим взглядом. Они помнили. Помнили то, что было здесь раньше.
Океан.
Она закрыла глаза, пытаясь, как делала это в детстве, вызвать в памяти его образ. Не из архивных записей, а из собственной, смутной, похожей на сон памяти. Ей было пять или шесть, когда Великое Отступление достигло критической точки и Анклав окончательно отгородился от умирающего мира. Она помнила запах – острый, йодистый, влажный. Помнила шум, грохочущий, постоянный, усыпляющий. Помнила цвет – не то, что показывали в фильмах (неестественно яркую синеву), а серо-зелёный, свинцовый, тяжёлый. И холод. Влажный холод, пробирающий под куртку, заставляющий ёжиться.
Но больше всего она пыталась вспомнить звук. Тот самый звук, который она сейчас ремонтировала для цифрового склепа. Живой голос кита. Не запись, а реальную вибрацию в воде и воздухе, то, что можно было почувствовать грудной клеткой. Он ускользал, как вода сквозь пальцы. Оставалось лишь эхо воспоминания об эхе.
Судорожный вдох вернул её в комнату. Воздух снова ударил по горлу горьковатой пылью. Она открыла глаза.
Её отражение в окне было бледным призраком, наложенным на пейзаж апокалипсиса. Тонкое лицо с резкими скулами, которые она унаследовала от матери. Тёмные, почти чёрные волосы, собранные в тугой, небрежный узел на затылке, от которого пряди выбивались и вились у висков. Серые глаза – цвет моря в пасмурный день, как говорил отец, но она давно перестала верить этому сравнению. Морю не присущ этот оттенок усталости, эта сеточка тонких морщин у внешних уголков глаз от постоянного прищура. Её губы были узкими, почти бескровными, с привычкой плотно сжиматься, когда она концентрировалась. На ней был стандартный комбинезон Архива – песочного цвета, из грубоватой ткани, обработанной солеотталкивающим составом. Он сидел на ней мешковато, скрывая контуры тела, которые она давно перестала считать чем-то значимым.
Тело. Эта оболочка из плоти и костей, требующая воды, пищи, отдыха. Иногда, особенно поздно ночью, она чувствовала его чуждость, как будто носила не своё. Оно помнило то, чего не помнил разум. Помнило тепло солнца на коже без необходимости в защитных кремах. Помнило вкус свежего, не рециркулированного воздуха. Помнило прикосновение другого тела.
В памяти всплыл образ: тёмная комната, не здесь, в старом жилом секторе. Руки на её бёдрах, грубые, но нежные. Дыхание на шее. Шёпот: «Алис, расслабься…» А она не могла. Всё её существо было сковано невидимым панцирем. Её разум оставался отдельным, наблюдающим, анализирующим: давление его ладоней, ритм его движений, скрип кровати. Она чувствовала не страсть, а странную, отстранённую неловкость, как будто играла роль, текст которой забыла. А потом – его разочарованный вздох, когда он откатился от неё. Утренний разговор, сдержанный, вежливый. «Ты как лёд, Алис. Как эта проклятая соль. Холодная и вездесущая». Он ушёл, и она почувствовала не боль, а облегчение. С тех пор она не подпускала никого близко. Было проще. Безопаснее.
Она резко отвернулась от окна, её пальцы сами собой потянулись к цепочке на шее. На ней висел единственный личный артефакт, который она позволяла себе – небольшой кусок полированного чёрного базальта с сквозным отверстием. Камушек с того самого пляжа, последнего, где она бывала с Элайрой. Гладкий, холодный, неопровержимо реальный.
Элайра.
Имя, как рана, которая никогда не затягивалась. Старшая сестра на три года. Неистовая, пламенная, с глазами цвета штормового моря и непослушными медными волосами, которые она никогда не собирала. Она умела чувствовать – яростно, безоглядно. Любила, ненавидела, боролась с полной самоотдачей. Она ушла на Равнины год назад с группой таких же фанатиков-экологов, мечтавших найти «точки сопротивления» – места, где жизнь могла сохраниться. Никто не верил, что они вернутся. И они не вернулись. Официально – пропали без вести. Для Алис – погибли. Потому что Элайра никогда не сдавалась. Если бы она могла вернуться, она бы вернулась.
Голограмма на главном экране погасла, сигнализируя об окончании рабочего дня. Автоматический замок на двери щёлкнул, переходя в ночной режим. Алис потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки после долгого сидения. Она собрала свои немногочисленные вещи: персональный планшет, бутылку с водой, многоразовую маску от пыли.
Коридоры Башни Памяти были пустынны и освещены приглушённым белым светом. Её шаги отдавались эхом по полированному кафельному полу. Она прошла мимо рядов закрытых дверей, за которыми хранились другие фрагменты утраченного мира: оцифрованные гербарии, геномные карты вымерших видов, трёхмерные модели экосистем. Склеп человеческой вины, – подумала она не в первый раз. – И её личный монастырь.
Лифт плавно понёс её вниз. Через его прозрачную шахту мелькали этажи, погружающиеся в вечерние сумерки. На двадцатом уровне она увидела группу архивариусов, обсуждающих что-то, жестикулируя. Их лица казались размытыми, нереальными. Она давно перестала пытаться заводить здесь друзей. Коллеги считали её странной, замкнутой, «той самой Макбрайд, чья сестра устроила тот самый протест у ворот Корпоративного сектора». Она предпочитала держаться особняком.
Вестибюль Башни был огромным, холодным пространством, украшенным единственным артом – голограммой земного шара, каким он был до Отступления. Ярко-голубой мрамор с зелёными прожилками континентов. Красивая, чистая ложь. Алис проходила мимо неё, не глядя.
Уличный воздух ударил её, как всегда, физически ощутимой стеной. Он был гуще, тяжелее, с выраженным химическим оттенком – фильтры на вентиляционных шахтах города меняли нечасто. Она надела маску, затянула ремешки. Улицы Анклава погружались в синеву сумерек. Неоновые вывески магазинов, ремонтных мастерских, пунктов распределения воды загорались, отражаясь в влажном от конденсата тротуаре. Люди спешили по домам, сгорбленные, в практичной одежде серых и коричневых оттенков. Над ними, на гигантских экранах, транслировали новости: отчёт об увеличении добычи лития из солёных грунтов, репортаж с открытия новой опреснительной станции, что-то про стабильность Купола над Сельскохозяйственным сектором. Голос диктора был ровным, успокаивающим.