Карина Хвостикова – Черепаший сезон (страница 7)

На ней были те же шорты, та же легкая рубашка, наброшенная поверх купальника, те же старые кроссовки с въевшимся песком, которые она носила уже третий сезон. Волосы, еще влажные после душа, она собрала в тугой, низкий пучок, и капли воды время от времени срывались с затылка и стекали за воротник, оставляя на коже холодные, скользкие дорожки. Она чувствовала запах своего шампуня, смешанный с соленым бризом, и это было последнее напоминание о доме, о тепле, о нормальной жизни, которая осталась где-то там, за линией прибоя.

Она приближалась к сектору «Семь», самому дальнему участку пляжа, примыкавшему к скалистому мысу. Здесь гнездилось меньше черепах — грунт был плотнее, более каменистый, — но именно здесь три года назад она нашла свою первую помеченную самку, вернувшуюся на родной пляж спустя двенадцать лет. С тех пор этот участок стал для нее особенным, почти священным. Она всегда проходила здесь медленнее, дольше задерживаясь у каждой вешки.

И в эту ночь ее замедление, ее почти медитативная сосредоточенность стали причиной того, что она увидела их первой. Или они — ее. Этого она так и не узнала.

Сначала она не поняла, что именно привлекло ее внимание. Свет? Нет, света не было. Звук? Шум прибоя заглушал почти все. Но что-то было не так. Тени у подножия скалы двигались иначе, чем просто колыхание кустов под ветром. В их перемещении была цель. Был вектор.

Кэри инстинктивно нажала кнопку на фонаре, погружая себя в полную темноту. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстро, мелко, испуганной птицей в клетке ребер. Она замерла, сливаясь с темнотой, превращаясь в еще одну тень на фоне черных скал. И стала смотреть.

Там, в сорока метрах от нее, у самого основания мыса, где песок переходил в осыпь мелкого камня, двигались фигуры. Две, нет — три. Они не включали фонарей, но их выдавали сами действия: на фоне чуть более светлой полосы прибоя она видела согнутые спины, резкие, хватающие движения рук, и — самое страшное — глухие, влажные удары, от которых у нее внутри все оборвалось.

Они не собирали яйца. Они уничтожали гнезда.

Каждый такой удар, долетавший до нее через шум прибоя, был не просто звуком. Это было убийство. Десятков, сотен жизней, которые еще не успели начаться. Мелкоячеистая сетка, которую они с Эллой и Майклом с таким трудом устанавливали, хлипко рвалась под их руками. Пластиковые вешки с драгоценными GPS-координатами с хрустом ломались и отбрасывались в сторону, как мусор.

Кэри стояла, вжатая в темноту, и смотрела. Ее мозг, биолог-аналитик, привыкший обрабатывать данные, лихорадочно перебирал варианты. Трое. Как минимум один с оружием — она видела очертания чего-то длинного, висящего на плече, винтовка или обрез. Она без связи — телефон остался в кармане шорт, но включить его, позвонить, издать звук — значит выдать себя. Она одна. Майкл спит в трех километрах. Полиция — в сорока пяти минутах езды по разбитой дороге, если они вообще приедут ночью в шторм.

А они продолжали свое дело. Методично, спокойно, как на работе. Один копал, двое других укладывали что-то в мешки. Не яйца — яйца слишком хрупкие, их так не собирают. Они брали взрослых черепах. Самок, которые пришли на этот пляж, чтобы отдать последнее, что у них было, и уйти обратно в океан. Кэри видела, как одна из фигур наклонилась, схватила что-то большое, тяжелое, бьющееся, и с размаху ударила этим о камень. Один раз. Второй. Звук был мокрым, хрустящим, окончательным.

Ярость пришла не волной. Не постепенно. Она ударила, как тот самый электрический разряд, который она видела в небе над штормовым океаном. Ослепляюще, мгновенно, без предупреждения. Вся усталость, вся боль за погибший выводок альбиноса, вся бессонница последних недель сконцентрировались в одну точку, взорвались адреналином, который хлынул в кровь, заставляя мышцы дрожать не от страха, а от готовности действовать.

Она не помнила, как вышла из тени. Не помнила, как включила фонарь. Не помнила, как закричала. Сознание фиксировало лишь отдельные, рваные кадры.

Яркий луч света, ударивший из ее руки, выхватил из темноты лицо. Первое лицо. Мужчина, лет сорока, с обветренной, темной кожей, глубокими морщинами у глаз и абсолютно пустым, равнодушным взглядом. Он даже не вздрогнул от внезапного света. Он просто повернул голову, как хищник, оценивающий неожиданно возникшее препятствие.

— Что вы делаете?! — ее голос сорвался на визг, которого она сама от себя не ожидала. — Это заповедник! Здесь нельзя! Немедленно прекратите!

Она бросилась вперед, к ним. Песок засасывал ее ноги, кроссовки увязали, она споткнулась, упала на колено, но тут же вскочила, не чувствуя боли. В луче ее фонаря мелькнуло то, что осталось от гнезда. Ямы. Пустые, разоренные ямы, похожие на кратеры после бомбежки. Осколки скорлупы, белые, тонкие, как бумага, разбросанные вокруг. И в одной из ям, на дне, еще живая самка. Оливковая ридлея. Ее панцирь был треснут, голова безжизненно свесилась, но ласты еще слабо, судорожно двигались, пытаясь загребать уже не существующий песок, пытаясь закопаться, спрятаться, защитить то, чего уже не было.

— Суки! — заорала Кэри, бросаясь к ней. — Мерзавцы! Что вы наделали?!

Мужчина с пустыми глазами сделал шаг к ней. В свете фонаря блеснуло лезвие. Не винтовка — он держал ее на плече. Нож. Обычный, рыбацкий, с широким, тупым на вид лезвием для потрошения. Он не поднимал его угрожающе. Он просто держал его в руке, опущенной вниз, как продолжение тела. И этого было достаточно.

— Сеньорита, — сказал он спокойно, почти устало. — Иди спать. Тебя здесь нет. Ты ничего не видела.

Это был не акцент местного рыбака. Это был акцент человека, который говорит на испанском как на родном, но давно уже живет вне закона, вне правил, вне этого языка.

— Это мой пляж! — крикнула Кэри, и ее голос дрожал теперь не только от ярости, но и от страха. Ледяного, поднимающегося из живота страха, который она пыталась перекричать. — Это охраняемая территория! У меня есть разрешение! Я вызову полицию! Вы сядете в тюрьму!

— Нет, — так же спокойно ответил он. — Не сядем. А ты — иди. Пока можешь идти.

Второй, моложе, с мешком в руках, что-то резко бросил ему по-испански. Кэри не разобрала слов, диалект был слишком быстрым, но смысл уловила: «Кончай с ней, грузим и уходим». Третий уже тащил к воде надувную лодку, плоскую, темную, почти невидимую на черной воде.

И Кэри поняла. Не умом — ум отключился. Телом. Клетками. Каждым нервным окончанием. Что она здесь — не защитник. Не эколог. Не хозяйка этого пляжа. Она — помеха. Свидетель. Которого убирают, если он не уходит сам.

Она отступила на шаг. Потом еще на один. Ее фонарь дрожал, рисуя на песке безумные, дерганые круги. Она не могла заставить себя выключить его, не могла заставить себя убежать. Ее взгляд был прикован к умирающей черепахе в яме, к ее слабо шевелящимся ластам. Этот ритм — медленный, затухающий, как бой сердца, которое вот-вот остановится — пульсировал в такт ее собственному ужасу.

Мужчина с ножом смотрел на нее. Не двигался. Ждал. И это ожидание было страшнее любой угрозы. Это был холодный, расчетливый просчет: уйдет — нет проблем, не уйдет — проблема, которую нужно решить. Без злости. Без эмоций. Как инженерное решение. Как Кир, подумала она вдруг безумно, не к месту, не вовремя. Как Кир решает свои задачи.

Эта мысль — о Кире, о его спокойном, уверенном голосе, о его серых глазах, в которых никогда не было пустоты, только расчет и ясность — отрезвила ее. Вернула способность дышать. Она сделала еще шаг назад. Потом еще один.

— Я… — голос сорвался. Она сглотнула, облизала пересохшие, соленые от брызг губы. — Я ухожу. Я ничего не видела.

— Умница, — кивнул мужчина. И отвернулся, потеряв к ней интерес, как к уже решенной задаче.

Кэри развернулась и пошла. Не побежала. Шаг. Еще шаг. Спина, открытая, незащищенная, чувствовала каждый миллиметр пространства между лопатками как мишень. Она ждала удара, окрика, выстрела. Но слышала только шум прибоя и удары — глухие, влажные, методичные — за своей спиной.

Она прошла так метров пятьдесят. Сто. Двести. Только когда скала скрыла из виду то место, где они работали, когда пляж снова стал просто пляжем, а темнота — просто темнотой, она остановилась. Ее вырвало. Прямо на песок, желчью и остатками ужина, которого она почти не ела. Она стояла на четвереньках, хватая ртом воздух, и ее трясло. Мелко, противно, неостановимо. Зубы выбивали дробь, хотя ночь была теплой.

Она не помнила, как добралась до станции. Как открыла дверь своего бунгало. Как поднялась по лестнице на лофт. Очнулась уже на матрасе, сидя в темноте, обхватив колени руками, глядя прямо перед собой на черный прямоугольник окна, за которым бушевала стихия, уже не отделимая от стихии внутри нее.

В руке был телефон. Она не знала, когда успела его взять. Экран горел синим светом, отражаясь в ее расширенных, остановившихся зрачках. Список контактов. Имя: «Кир». Палец завис над кнопкой вызова.

Она не должна была звонить. Это было правило, негласное, но нерушимое. Они не грузили друг друга. Они делились усталостью, делились рабочими проблемами, делились даже отчаянием — но только тем, которое было обращено вовне, на объекты их работы. На штормы, на сложные расчеты, на браконьеров, на несовершенство технологий. Они никогда не говорили о страхе. О личном, внутреннем, парализующем страхе, который делает тебя слабой, уязвимой, неспособной быть опорой. Это была негласная граница, и ни один из них никогда не пытался ее пересечь.