Карина Дёмина – Вечная молодость графини (страница 55)
Спокойнее, Дарья, нельзя ее бить.
– Слушай ты, умница-красавица. – Дашка сунула руки в карманы. – Если Адам умрет, то… то я закажу тебя и твоего дружка.
Она хмыкнула, выпустив струйку дыма из носу. Сказал презрительно:
– Гонишь, тетенька.
– Прекрати паясничать! Или думаешь, будто если я больше не следователь, то ничего и не могу? Что у меня по прежней работенке связей не осталось? Остались, родимая моя. Как с одной, так и с другой стороны. И найти вас мне будет очень просто.
Проняло. Хоть держится за маску и сигарету, но по глазам видно – проняло.
– А теперь сделай так, чтобы я тебя больше не видела. И молись, чтобы Адам выбрался.
Молиться бесполезно, как и надеяться. Ольга, бросив сигарету на крыльцо, повернулась спиной. Шла она нарочито медленно, но белые волосы больше не сияли нимбом.
– Эй, – окликнула Дашка. – С фирмы тоже проваливай! Считай себя уволенной…
Не оглянулась и не ответила. От разговора этого остался привкус тошноты и вины, потому что права была Ольга: фиговый из Дашки опекун. И суд бы это признал. Глядишь, и признает, тот другой, высший, который распределяет, кому жить, а кому уходить. Как знать, что он решил для Адама?
Дашка стояла, не решаясь войти. Ждать еще долго. Если повезет. А если нет, то врач без маски и с жалостью в глазах поджидает Дарью. Он разведет руками и скажет:
– Мы сделали все возможное.
Она стояла, пока не пошел крупный снег, смешанный с дождем. Снег ложился на воротник свитера, а дождь полз по щекам. И когда на крыльце появился Алексей – сколько времени прошло? – Дашка позволила увести себя внутрь.
Ждать пришлось еще долго. И Дашка ждала, прикипев затылком к жесткой стене. Читала плакаты справа налево и слева направо, сверху вниз и снизу вверх, собирая буквы, как мозаику. Дважды пила кофе, которое приносил тот же Алексей. И один раз – сладкий чай с мерзковатым привкусом карамели. Наконец дверь открылась, и Дашкино сердце замерло.
Не врач – медсестра. Усталая. Немолодая. Рыжая челка выбивается из-под форменной шапочки, а на левом глазу стрелка размазалась.
– Тынины? – спросила медсестра, глядя почему-то на Алексея. Дашка поднялась. Кивнула. Сил сказать что-либо не было.
– Операция прошла успешно. Состояние тяжелое. Стабильное.
Тугие губы медсестры растягиваются в улыбке, усталой, но это самая прекрасная улыбка, которую Дашка когда-либо видела. И женщина тоже. И потому Дашка говорит первое, что пришло в голову:
– У вас стрелка размазалась.
А потом, спохватившись, добавляет:
– Спасибо!
И снова садится на скамью – ноги не держат. Тяжелое – это понятно. Стабильное – это хорошо. Операция прошла успешно, и джедай со скальпелем поборол смерть.
А Тынину за самоуправства Дашка уши оборвет. Позже.
– Я пойду? – шепотом спрашивает Алексей, и Дашка кивает. Иди. Теперь все. Теперь она сама справится, только немного дух переведет.
Когда же Дашка сама решила встать, то оказалось, что тело ее затекло и стало неловким. Сумочка, выскользнув из рук, плюхнулась на пол. Из раззявленной пасти ее вывалился пакет с карамельками, тюбик крема для рук и белый конверт.
Откуда конверт?
От Алексея. Он привез и рассказал про Ольгу. А еще Адама, когда в себя пришел, сказал, что письмо – важно. Важно, что этот придурок несчастный жив остался! И Дарья, счастливо вздохнув, разорвала конверт, вытряхнув послание на колени.
А почерк-то до чего отвратный!
И чуть ниже трогательное:
Кто бы говорил. Но теперь Дашка точно знала, что ей делать. И тут зазвонил телефон.
– Алло! Дарья Федоровна! Это Сергей. Извините, что так поздно…
Поздно? Поздно. На часах почти десять вечера. И куда только время ушло?
– …я звонил раньше, а вы трубку не брали…
Наверное, не слышала. И Алексей не подсказал, что звонят. Или подсказывал, но Дашка отмахнулась, как отмахивалась от всего несущественного.
– …и дело очень важное. Просто странно все. Но… вы не могли бы со мной встретиться? Анечка заболела! Я боюсь за нее.
Бывшая на встречу согласилась сразу и охотно, чем донельзя удивила Степушку. И явилась такая красивая, светлая, что аж дух захватило.
– Привет, – сказала она, присаживаясь за столик. – Что это ты на кафе расщедрился?
Степушка смутился и, не зная что ответить, пожал плечами. Просто когда звонил, ему это показалось правильным пригласить ее в кафе. Прежде-то не водил, вот с самой свадьбы-то, считай, и не водил. Да и до свадьбы все больше по улице гуляли, воздухом дышали.
– Плохо выглядишь. – Бывшая открыла меню, заслоняясь от Степушкиного ищущего взгляда. – Не заболел?
– Нет.
Она красивая: полноватое лицо с мягким чертами, русый волос, зачесанный гладко, шея лебяжья с черными бусинами «под жемчуг». Почему Степушка прежде не видел этой красоты?
Бывшая продиктовала официантке заказ и повернулась к Степушке, глянула подозрительно: отменит или нет? Прежде-то он скуповат был.
– Я вот уехать думаю, – произнес Степушка.
– Куда?
– В Малиняки. Деревенька такая, ты не знаешь… там нашего батюшки приход прежний. Говорит, что люди нужны.
– И ты поедешь? – она не скрывала своего удивления. – Ты и поедешь?
– Я, Машенька. Поеду. Просто… как-то неправильно оно все, понимаешь?
Она нерешительно кивнула, и длинные серьги с капельками-жемчужинками качнулись. Ей бы не искусственные – настоящие жемчуга носить. И серебро-золото, толстое, солидное, чтоб подчеркнуть стать боярскую.
– Вот. – Степушка вытащил из портфеля папку и положил на стол. – Тут документы на квартиру. И карточка. Я там денег положил. Тебе ж нужно.
– Степ, ты точно не заболел?
Скорее уж выздоровел, и теперь, здоровому, ему стыдно за прежнего себя, мучившего и жену, и детей, и всех, кому случалось приблизиться.
– Все хорошо, Машенька. Теперь все будет только хорошо.
Она неловко улыбнулась и предложила:
– Так может, и мне приехать? На денек-другой.
И Степушка понял: приедет. На денек-другой, чтобы остаться на неделю, а там, если сложится, то и надольше. И это тоже было правильно.
Дашка не сразу поняла, что Сергей пришел не один. Просто второй визитер прятался в тени автобусной остановки. И серое пальто его сливалось со стеной, только белые пуговицы поблескивали.