И вот надо деньги народные на это копанье спускать? Лучше б трактора деревне купили.
– Мария? Удивительно видеть вас здесь. Мне представлялось, что вы не приспособлены для подобных мест. – Лизавета была в мужских штанах и рубашке, завязанной узлом на животе. Маняша уставилась на этот, плоский еще живот, испытывая почти непреодолимое желание ткнуть в него кулаком.
Впрочем, Лизавета быстро отошла, а Маняша огляделась.
Пещера была просто огромнющей – глаз не хватит все разглядеть. Хотя и глядеть-то особо не на что. Ну, камень. Ну, штуки всякие, которые из пыли выбирают. Ну ящики, вдоль стены поставленные и уже подписанные завхозом. Кости вот…
При виде костей Маняша ойкнула и поспешно рот рукой закрыла. Она ж не дура, она понимает, что кости старые и, значит, ценные. Их, может статься, в музей повезут…
Только не по-божески это, кости непохороненными оставлять.
Они лежали на плоском длинном камне странного белого цвета, словно камень этот и не камнем был, а куском льда. Края камня приподымались, и сам он походил на ледяную домовину.
Маняша, не удержавшись, перекрестилась, а затем скрутила пальцы особым образом, как бабка учила. Наука наукой, а беду отвести надобно.
– Видишь ее? Красавица, правда? – Гришенька склонился над костями. – Она удивительно хорошо сохранилась…
Темные рыжие волосы. Кожа коричневая к черепу присохла. Зубы желтые, крупные, страшные. И мерещится – вот-вот встанет мертвяк, клацнет зубами да и ухватится за белую Гришенькину ручку.
– Мне кажется, что твой восторг девушке не понятен, – снова появилась Лизавета. – К сожалению, в ее культурной среде человеческие останки принято хоронить, а не выкапывать.
– Беда будет, – Маняша попятилась. – Будет беда… Нельзя их трогать!
– И суеверия цветут пышным цветом…
– Нельзя трогать! Оставьте…
Из глаз хлынули слезы. И Маняша убежала. Она не помнила, как выбралась на солнышко. Очнулась уже на кухне, дрожащая, несчастная, беспомощная объяснить причину внезапного страха.
Гришенька и спрашивать не стал. Заглянул только, бросил:
– Как ты?
И услышав, что хорошо, исчез. Наверняка Лизавета ему гадостей наговорила. Вежливых.
Она сама пришла на кухоньку и, прислонившись к горячей печи, сказала:
– Мне следует извиниться перед вами. Я не должна была высмеивать ваш вполне естественный страх перед смертью.
Маняша ничего не сказала.
– Даже среди образованных людей встречаются такие, которые верят в… неважно. Уверяю, останки совершенно безвредны. Та женщина пролежала под землей не одну сотню лет.
Лизавета обошла Маняшу и, не дожидаясь приглашения, уселась на табурет.
– Вероятно, это захоронение. Кто-то знатный и богатый, чью могилу пытались защитить от мародеров. Могилы часто грабят. Гораздо чаще, чем вы думаете.
Лизавета говорила не с Маняшей – с собой.
– Вот и возникали посмертные проклятья. Дурная слава… и всякое несчастье эту славу укрепляло. Сгорели склады? Конечно, виноват мстительный дух, а не безголовый работник, недоглядевший за печью. Умер смотритель маяка? Снова призрак, а не старость, болезнь…
– Она… другая… моя бабушка, она говорила, что… не надо на остров. Калмин камень.
– Что вы сказали?
– К-калмин камень. Так называла. Бабушка.
– Ну да, говорящее название. Знаете, кто такая Калма?
А глаза у Лизаветы выразительные, яркие, голубые.
– Это богиня смерти, которую некий герой заточил в каменном доме. И люди очень долго жили. А потом герой понял, что в долгой жизни нет счастья… ни в чем нет счастья. Берегите свое, Мария, если получится.
Лизавета положила ладонь на живот, а Маняша вдруг сказала:
– Хотите, я вам мазь сделаю, чтоб ноги не болели? Меня бабка научила.
Так было установлено перемирие.
А потом началась война.
Про нее сказал Маняшин троюродный братец, бедовый бездельный человечек. Он приплыл на отцовской лодке и, загнав ее на самые камни, нисколько не расстроился. Братец спрыгнул в воду и побежал к берегу, размахивая на ходу руками.
– Война! – кричал он. Но чайки кричали громче, и потому все решили, что ослышались.
Какая война? Лето ведь. Солнце.
А братец добрался-таки до берега, встал, согнулся, упираясь широкими ладонями в колени. Дышал он часто, быстро и все повторял:
– Война началась… война… вам… велено… велено вам… – так и не сказал, что велено, но вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист и сунул завхозу.
Маняша запомнит этот лист, такой белый, с заломами, словно шрамами, с темными буквами и темными же пятнами не то чая, не то табака. Завхоз будет долго пялиться, шевелить губами, точно не способный понять написанное, а потом передаст бумагу дальше.
Из рук в руки…
А в Маняшином заледенелом сердце одна мысль останется: не надо было на Калмин камень ходить.
Не надо!
Сборы будут недолгими. Все вдруг словно позабудут и про пещеру, и про ящики, в ней оставшиеся. Не то чтобы они станут вовсе не важны, скорее уж надобность в них отпадет до окончания войны.
– Недолго… на месяц… два… до зимы… – люди успокаивают друг друга, но Маняше нисколько не спокойно. Она пойдет на гору, заглянет в черную опустелую дыру, вдохнет ее вонь и попросит:
– Они ж не нарочно!
Темнота не ответит Маняше. Зато на горе появится Лизавета. Она будет подыматься медленно, то и дело останавливаясь, разминая темными пальцами распухшие колени, точно желая вылепить из них другие, здоровые.
– Вижу, и вас сюда тянет? – Лизавета остановится в отдалении. – Вы, верно, полагаете, что война началась из-за раскопанной могилы?
Маняша пожмет плечами, страшась выдать мысли. Ей не хочется, чтобы Лизавета смеялась. Но та не смеется.
– Суеверия в какой-то степени закономерны. А такое событие, как война… R нему привяжут многое. Комету. Астероид. Катрен Нострадамуса. Или археологические раскопки. Все значимые и незначительные события сплетут в одну сеть символов. Но эта сеть – искусственное образование.
Ее неторопливую речь Маняша понимала с трудом. Вот вроде бы слова знакомые, а когда вместе, то и непонятные.
– Войны случаются сами по себе. Безотносительно могил. – Лизавета зябко повела плечами, хотя стояла жара.
Жара-жара, но сыро тут. И сквозняком из дыры дышит. А комаров вовсе нет. Вот в доме есть, а тут нет… а комары – они везде ведь и только с самых гиблых мест уходят.
– Эту могилу открывали и раньше. Не воры. Монахи? Разбойники? Рабочие, которые строили склады? Мы нашли великое множество вещей, в основном мелких, не представляющих особой ценности, зато принадлежащих самым разным эпохам. И если так, то… почему война теперь?
Маняша не знала ответа.
Дыру все-таки прикрыли досками, накидав сверху земли. Идея принадлежала завхозу. Он волновался не столько за кости, сколько за оставленное подотчетное имущество, список которого хранил в нагрудном кармане. Отплывали в тишине. И Маняша, отбросив стеснение, взяла Гришеньку за руку, а тот не стал отталкивать ее ладошку. Что-то изменилось.
Война пришла.
Война осталась надолго. Рокочущее самолетами небо. Далекие взрывы. Скрип радиоточки, сквозь который пробивается голос. Он вещает об отступлении и героизме, но Маняше страшно от слов, как никогда прежде.
Братца забрали на войну. Всех почти забрали, а деревенские бабы, мигом постарев, заговорили о том, что надо бы зерно прятать. От кого прятать – не уточняли.
Хоронили в лесу, выкапывали ямы, выкладывали соломой для сухости и закидывали сухостоем. Носили мешки на плечах – коней забрали еще раньше, чем мужиков.
– Ниче, – Маняшина мамка свела корову на болото. – Как-нибудь да сживем.
О том, что немцы идут, сказал мальчишка из соседней деревни. Он прибежал, запыхавшийся, раскраснелый, и долго не мог говорить, только руками дергал, указывая куда-то в лес.
Поняли и так.
