Карина Дёмина – Райские птицы из прошлого века (страница 47)

Давай поговорим о жизни; сегодня вечером я чувствую себя чертовски усталым. Кто ты? А кто я? Слушай, я скажу тебе: Жизнь – это Сила, Жизнь это Электричество. Ты и я – атомы этой силы, зубчики в колесах Вселенной. Жизнь непредсказуема, так же, как и самые тривиальные происходящие с нами события, но есть дороги, по которым мы идем и не можем с них свернуть. Или ты думаешь, что можем? Тогда поднимись хотя бы на семь дюймов над землей и попробуй остаться в таком положении без какой-либо поддержки; посмотри на звезду невооруженным взглядом и скажи мне, растет ли на ней трава; нырни на дно океана и поднимись обратно или пройдись по воде; попробуй прожить тысячу лет.

Вот что я тебе скажу: мы всего лишь крупинки звездной пыли, атомы неведомой силы; сами мы бессильны, но вместе все же представляем собой огромную силу, которая использует нас так же безжалостно, как огонь пожирает дрова. Мы частички какого-то вещества, сами по себе беспомощные. Мы просто электрические разряды; электроны, постоянно колеблющиеся между двумя магнитными полями – рождением и смертью. Мы не можем избежать пути, по которому проложены наши дороги. Как самостоятельные существа, мы по-настоящему не существуем, не живем. Нет жизни, нет бытия; есть просто колебательные движения. Что такое жизнь, как не слабый, неуверенный жест, начинающийся и заканчивающийся забвением? Кто в истории человечества достиг того, чего желал достигнуть на самом деле? Нет, то, что люди называют жизнью, – это лишь электрон, вспыхнувший между полями рождения и смерти. Как нет начала, так никогда не будет и конца.

Я снова возьмусь за старое – попытаюсь казаться великим поэтом.

Я перечитывал твое стихотворение снова и снова. Ты – поэт и обязан развивать свой талант. Должен извиниться перед тобой; мне почти нечего сказать, и я должен волей-неволей написать стихотворение, чтобы письмо не было оскорбительно коротким. Ты, разумеется, прочтешь эту чушь из вежливости, даже если будешь умирать от скуки. Но я никогда и не претендовал на звание стихотворца. Я посылаю свои стихи только близким друзьям, которые знают, на что я способен и не ожидают от меня ничего выдающегося.

Напиши мне, когда будет время.

Глава 1

Правильные поступки

В деревню Саломея отправилась пешком. Она шла медленно, то и дело оглядываясь на дом, который, казалось, не спускал с гостьи внимательного взгляда. Неужели дом думал, что Саломея ему поверит? Или тому, кто играет пьесу, расставляя точки вместо запятых?

Елена сама написала письмо? Экспертиза дала однозначный ответ.

И пулю себе в висок сама пустила.

Но где блокнот или тетрадь, из которого вырвана эта страница? Где ручка с бледно-лиловым, как будто заранее выцветшим стержнем? Где клетка для голубя или коробка, или что-нибудь, свидетельствовавшее о присутствии птицы?

Птица – неважна. Она – случайный свидетель, красноглазый, красноклювый, но бесполезный в делопроизводстве. Куда как важнее в данном случае признание чистосердечное в количестве одного экземпляра.

Голубь, который сидел в сумке смирно, заворочался.

– Тихо, – велела ему Саломея.

Шелестел овес, осыпаясь на землю. На самом краю поля виднелась алая махина комбайна, замершего не то на перерыв, не то в принципе. Стрекотали кузнечики. Голубь суетился, царапал короткими коготками атласную подкладку.

Его же нарочно принесли и оставили.

Вопрос – кто? И зачем? Елена? Но в ее письме ни слова о голубях, и в комнатушке нет следов присутствия птицы. Ни перышка, ни пушинки, ни белых птичьих фекалий.

Голубь жил, но в каком-то другом месте. Где?

Комбайн все-таки тронулся, пополз по краю поля, выбривая густую овсяную щетину. За ним оставалась полоса стриженой земли, глядевшаяся издали мягкой, бархатистой.

В хвост комбайну пристроился грузовик с бортами, выкрашенными в грязно-бурый цвет. Проехав пару метров, колонна остановилась. Комбайн приподнял жатку, обнажив сизые лезвия с клочьями стеблей. Машина грохотала, тряслась, угрожая развалиться, а потом вдруг затихла.

Поравнявшись с ней, Саломея помахала руками.

– Здравствуйте, – сказала она.

– И тебе не хворать, – водитель провел рукой по пышным усам, на которые уже налипли полупрозрачные былинки.

– А вы из деревни будете?

Последовал важный кивок.

– А не подскажете, где Егорыч обитает?

Саломея была уверена, что фамилия для поиска ей не так уж и нужна, и оказалась права. Водитель высунулся из окна, вывернулся, упираясь локтем в синюю облезлую крышу, и махнул куда-то вдаль.

– Там.

– Там – это где?

– Там, – повторил водитель. – Первая хата. И ворота с петушком.

Про петушка он вовремя упомянул, и Саломея, вытащив голубя, который в ладони замер, будто неживой, поинтересовалась:

– А голубей тут никто не держит?

Заглушая ответ, затарахтел комбайн, жатка судорожно дергалась, то припадая к самой земле, то вдруг задираясь до того высоко, что вряд ли это ее положение было предусмотрено конструкцией.

Что ж, дом, так дом, с петушком – так с петушком. Голубь отправился в сумку, а Саломея – в деревню. Первый дом укрывался за зелеными щитами сада. Яблони здесь росли старые, в пестрых лишайниковых шалях. Егорыч возился у дровяного сарая. На козлах возлежало толстое сосновое бревно. На срезе оно сочилось янтарной живицей, в которой вязла пила. Егорыч пилу дергал, матерился, то и дело бросая наглаженную до блеска рукоять, но потом опять брался, тянул на себя или же толкал, расширяя зарубку-разрез. Стоило Саломее подойти, как под ноги с отчаянным лаем бросилась собачонка, рыжая, мелкая, из тех, что держат за звонкий голос и ласковый нрав.

– Тише, – сказала Саломея собаке и погрозила пальцем.

– Фу, Журка! – окликнул Егорыч, и псина тотчас вернулась на прежнее, належенное место.

– Здравствуйте. А я к вам.

– Ну… того… заходи.

Сказано это было без особой радости, но, с другой стороны, и понятно – чему радоваться?

Впрочем, во двор Саломея зашла. Здесь нашлось место колодцу под двускатной крышей и низеньким лавочкам, и столу, на котором возвышалась целая гора огурцов, пучки укропа, холмы смородиновых и вишневых листьев, а также очищенные белые зубчики чеснока. Выстроились рядами трехлитровые банки, и мягкие крышки ждали своего часа.

– Жена моя. Ставить будет, – Егорыч дернул пилу, и та, взвизгнув, выскочила из распила. – От же ж твою же ж… чего надо?

Пилу он аккуратно примостил у стены и, достав из кармана пачку сигарет, выбил одну, сунул в щелину меж передними зубами.

– Вы слышали про Елену?

Егорыч зашарил по карманам в поисках зажигалки.

– Дура! От дура же! Грех на душу взяла… смертный грех! Ну и кому с того полегчало?

Из дома вышла статная женщина, на плечах которой мягкою дугой лежало коромысло с ведрами. Но шла она легко, как если бы в этих ведрах и вовсе не было веса.

– Здравствуйте, – сказала женщина, разглядывая Саломею со скрытым неодобрением. – А вы к кому?

– Супружница моя, – поспешил представить Егорыч и, ткнув пальцем в Саломею, сказал: – А это та девка, которая доследствие ведет.

– Саломея.

– Галина, – женщина наклонилась, ставя ведра на скамейку. – Вы по поводу Елены? Это правда, что говорят? Что она человека убила.

– А правда, что она в доме жила? – Саломея заглянула в ведра – полны были почти до самого края. И как это получилось их донести, чтобы ни капельки не пролить?

– Может, и жила. Мы с ней не очень ладили, – спокойно ответила женщина.

Так же спокойно, неторопливо она отряхнула юбку, сняла цветастый бахромчатый платок с плеч и повязала его на голову.

– Злая она была. Не завистливая, нет, но просто злая. Мы с ней в одном классе учились, когда тут еще школа была. Давно, да. – Галина брала огурцы, разглядывала каждый пристально, придирчиво и только после осмотра кидала в таз.

– Не скажу, чтобы она нарочно гадости делала, но… понимаете, у нее было такое вот представление… ну как будто в мире только и есть, что правильное и неправильное. Черное и белое.

– Например? И может, вам помочь?

Егорыч, сплюнув, вернулся к бревну. Не по вкусу были ему подобные разговоры.

– Укроп помойте, – согласилась Галина. – И по банкам разложите. Только целые венчики выбирайте, ладно?

Запах от укропа шел острый, огородный. Ледяная колодезная вода кусала за пальцы, и пальцы немели, сминали мягкие зернышки, давая волю ароматам.

Желтые венчики ложились на дно банок причудливыми цветами.

– Ну вот как сейчас помню. В девятом классе было. Выпускной. У нас редко кто больше учился. Зачем? Хотя староста наша в город уехала. В институт… но вы же про Елену хотите. Витька Симонов в учительницу влюбился, она молоденькая была, только-только сама доучилась… И если разобраться, что тут плохого? Разницы – пару лет всего.

Когда огурцов в тазу набралось предостаточно, Галина взяла ведро и перевернула. У нее и вода-то текла ровной аккуратной лентой, ни капельки мимо таза, не говоря уже о том, чтобы одежду забрызгать.

– Витька и начал ухаживать. И добился-таки своего. Они-то таились, но… в общем, я не знаю, откуда Елена узнала. Ей-то не особо чего говорили. Недолюбливали. Но узнала, да. И сразу к директору. Не из зависти там. Не из ревности, хотя Витька ей нравился, чего уж тут. Просто ей показалось, что так поступать неправильно. По два зубчика чеснока на банку.

Чеснок успел подсохнуть, покрыться тонкой накипью собственного сока.