Карина Дёмина – Райские птицы из прошлого века (страница 41)

Не знаю, был ли он и вправду профессором или же купил это звание, как купил круглые золотые часы на цепочке, обрывок папируса с картой и волоокую молчаливую супругу русских кровей.

С ней, как и с картой, я познакомился позже.

– Здгавсвуйте, – сказал мне профессор, приподнимая котелок. И египетское солнце не упустила момента куснуть за лысину. – Вы будете Мэтт Бгиг?

– Я.

– Томас Эддингтон. Пгофесог агхеологии. Почетный член Геогафического общества.

Меня рассмешило, что этот человечек, пяти футов ростом, не выговаривает букву «р», но делает это нарочито, как бы подчеркивая свой недостаток.

– Я пгемного счастлив познакомиться, – он сунул мне руку для пожатия, и я пожал.

Ладонь у профессора была мелкой, детской. И французские перчатки из тончайшей лайки надежно защищали ее, причиняя, полагаю, немалые неудобства. Он вообще был наряжен не по месту – в батистовую рубашку с высоким воротником, в тяжелый жилет, обильно расшитый золотом, и в кургузый пиджак из доброй английской шерсти.

При этом профессор не спешил жаловаться на жару либо же на собственное здоровье. Как убедился я позже, здоровье у него было отменным.

– У меня к вам деловое пгедложение.

– Выслушаю. Пить будете? Вода. Почти свежая.

Даже свежая, она здесь хранила отчетливый запах плесени, а порой – соленой рыбы.

– Нет. Пгостите, но нет. Не пью здешнюю воду. Опасно.

Он присел на мою кровать, что не была и кроватью-то – деревянной доской с кучей тряпья. Признаюсь, что в этом тряпье неплохо жилось блохам, клопам и прочей мерзости, которой в Каире водилось предостаточно.

– Вы пгедставляетесь мне очень молодым. Очень! Чгезвычайно. Сколько вам лет? Только не вгите, пожалуйста! Я умоляю вас, только не вгите!

Он приложил ладошки к груди и воззрился на меня с надеждой.

– Девятнадцать.

– Чудесно! Чудесно! И такой талантливый молодой человек… двадцать фунтов в неделю. Я пгедоставляю питание, пгоживание, тганспогт и все то, что сочтете необходимым для экспедиции.

Тогда я понял, что человек этот – один из сотни безумцев, ищущих в пустыне золото. Подобных людей было в Каире едва ли не больше, чем воров и шлюх вместе взятых, однако я не слышал, чтобы кому-то улыбнулась удача. Караваны уходили в пустыню… исчезали в пустыне.

И никто никогда не спрашивал, куда они девались.

Мне бы ответить отказом, поскольку провал этой еще не существующей экспедиции был очевиден, но я устал сидеть в Каире.

– Двадцать два, – сказал я.

– Замечательно! Пгосто замечательно! Но могу ли я пгосить, чтобы пгоследовали со мной немедля? Повегьте, в моем доме вам будет не в пгимег удобнее, чем здесь!

Ну, вещей у меня было немного. Да и за место я не держался, а Томас выглядел достаточно любопытным существом, чтобы у меня появилось желание понаблюдать за ним.

Дом Томаса Эддингтона стоял в приличном, чистом районе, куда не осмеливались заглядывать оборванцы. Это строение представляло собой причудливую смесь исконных египетских зданий с их неуклюжестью и практичных европейских домов.

– Пгоходите! Пгоходите! – Профессор словно боялся, что я вдруг передумаю или вовсе исчезну, и признаться, подобный интерес к моей персоне был мне внове.

И он настораживал, как настораживала тишина.

Скорлупа стен хранила зеленое нутро цветников, журчащих фонтанов и низеньких турецких скамей, на которых дремали павлины. Птицы эти, отличавшиеся скверным норовом и дурными голосами, приветствовали хозяина трубным ревом.

– Пгелестные, пгавда? – Томас вытащил из кармана горсть зерна и кинул птицам. Те, слава богу, заткнулись. – Но пгойдемте. Я пгедставлю вас моей супгуге!

– Не думаю, что ей доставит удовольствие.

Дамы, тем более утонченные – а мне представлялось, что жена профессора и просто очень состоятельного человека не может быть иной, – к моему появлению относились двойственно. С одной стороны, их влекло ко мне, с другой – мое низкое положение и всякое отсутствие манер отпугивали.

– Ах, бгосьте. Ольга все пгекгасно понимает.

Итак, ее звали Ольга.

Еще одно имя, придуманное ли, украденное, но явно не принадлежавшее ей. Как и тело. Я узнал лицо – узкий подбородок и широкий лоб, на котором вечно блестела испарина. Чахоточная бледность кожи и кармин подкрашенных губ. Черные глаза узкого, нечеловечьего разреза. И светлые выбеленные волосы.

– Ольга, это тот молодой человек, о котогом мы говогили. – Томас приник к ее руке с нескрываемым восторгом, как будто она – богиня, а он – лишь жрец, носитель ее слова и воли.

Я же потерял дыхание.

Это была она! Она! В другом обличье, но она! Устала ждать? Бросила все и бросилась за мной? Настигла и опутала? Но я еще сумею сбежать. Снова заорали павлины, и Ольга сказала:

– Рада познакомиться. Надеюсь, вам понравится здесь.

Ужинали втроем. Профессор, сменивший один пиджак на другой. Ольга в роскошном туалете, который скорее подошел бы для посещения оперы или званого вечера, нежели для тихой трапезы в семейном кругу. И я, оборванец, которого пригласили.

Зачем?

Затем, что она голодна. То, как она ест, нарочито медленно, тщательно пережевывая каждое волоконце мяса, каждый кусочек сыра. То, как она пьет, воду ли, вино ли, но надолго задерживая каждый глоток во рту. То, как она курит, вытягивая дым из сигареты и выдыхая жалкие его остатки… все в ней выдавало зверский неутоленный голод.

– Скажите, – она говорила чисто, почти без акцента. – А вы давно здесь?

– Недавно.

Я старался говорить, не глядя в ее сторону. Чудилось, что неким непостижимым образом она сумеет добраться до моей души и вытянуть ее остатки, как вытягивает остатки апельсинового сока через соломинку. И если бы не ярко-желтый цвет напитка, я решил бы, что она пьет кровь.

– И так загорели… Вы любите солнце?

– Да. А вы?

– А я нет. Солнце – это смерть. Палящий всадник, что появляется на востоке и летит на запад, неся лишь разруху. Пустыня – его дом. И он желает разнести пески ее по миру, иссушить океаны и моря, а также все живое, до чего сумеет дотянуться.

Она говорила это равнодушным тоном, как будто не было ей дела до океанов, морей и всего живого.

– Значит, вы любите ночь? – спросил я, надеясь перевести этот разговор в шутку.

– Ничуть. Ночь – это мрак. Мрак – это смерть. Скажите, а вам случалось спускаться вниз?

– Куда?

– Вниз. – Профессор повторил слово с придыханием, более подошедшим бы восторженной девице, чем лицу ученому.

– Здесь нет подземелий. Ну таких, о которых следовало бы упомянуть, – сказал я, вновь ощущая странный неудобный интерес этой пары. – Вам надо бы в Долину Царей.

– Нет, милейший, – профессор расстегнул первую пуговицу пиджака и сунул руку за пазуху. – В Долине Цагей не осталось ничего, что стоило бы упоминания. Или времени… особенно времени.

Он вдруг забыл, что должен картавить.

– Посмотрите, – из-за полы появился сверток, самый обыкновенный, который сотнями изготавливают местные умельцы, чтобы потом продать с заверениями, будто бы продают последнее сокровище Египта. И, роняя слезы – почти так же легко, как проклятия, – врут, что карта эта досталась им от деда, а тому – от прадеда… И тянется цепочка поколений в глубь веков, достигая самого дна времени, где еще обитают царственные фараоны, коварные жрецы и хитроумные министры.

И люди, зачарованные сказкой, платят. Уже потом, оставшись наедине с собой, удивляются, каким чудесным образом случилось так, что они, разумные, поддались искушению.

Судьба этих карт – украшать стены салонов. Или отправляться за море приложением к письму.

Роберт бы обрадовался, получив подобную.

– Вот… я понимаю, о чем вы думаете. – Профессор убрал со стола тарелки, ножи, вилки и вообще все, что хоть как-то, самым случайным образом способно было повредить драгоценной подделке.

– Она подлинная, – сказала Ольга и подалась вперед. – Она подлинная. Поверь.

Ей? Никогда.

В черных глазах я прочел приговор. И потому отвернулся, наклоняясь к карте. На ней, едва различимые на темном папирусе, слишком целом, чтобы быть настоящим, выплясывали иероглифы. В центре же был изображен огромный глаз.

– Здесь, – профессорский палец накрыл зрачок. – Именно здесь сокрыто величайшее сокровище древнего мира! Глаз Гора!

– Истинный, – добавила Ольга.