Карина Дёмина – Райские птицы из прошлого века (страница 24)

– План того, как нам жить, – ответила Тамара. – Или ты сам собираешься себе обеды готовить?

– Ну почему сам… у меня невеста имеется. Правда, дорогая?

Кира вздрогнула и кивнула.

– За братом донашиваешь? – Васька перевернул стул прежде, чем оседлать. Руки он сложил на спинке, а колени широко расставил. – А ты, Кира, не боишься, что он такой же псих?

– Заткнись!

– Шизофрения – болезнь семейная… Олежка, тебе тридцатник есть? Есть… тогда смотри, аккурат после тридцати и проявляется.

Саломея сидела тихо, боясь спугнуть людей. Теперь она видела их немножечко другими, чем прежде.

Сомкнутые губы Киры – явный признак вынужденного молчания. Шальная улыбка Василия – он получает удовольствие от своего представления. Логичное и выраженное бешенство Олега, которое сдерживается поводком воли. И два наблюдателя.

– Тут деревня, – сказала Галина, сплевывая шелуху в кулак. – Люди без работы. Нанять можно.

Наняли Елену.

Она появилась во вторник. Шел дождь, прозрачный, невесомый, как вуаль. Нити его пронизывали воздух и в воздухе растворялись ласковой влагой. Яблочно-цветочные ароматы проникали в дом сквозь незапертые окна, с ними и прокрался селедочный дух Елены.

– Деньги – вперед, – сказала она, пристраивая мокрый зонт в чаше фонтана. Черный плащ Елена повесила на дверцу антикварного комода. Блестящие калоши нашли место у порога.

С собой Елена принесла бурый фартук и авоську, из которой выглядывали сизые рыбьи хвосты.

На обед было пюре с селедкой. Ели все и ели молча, словно опасаясь задеть новую обитательницу дома. Она же, став в углу, следила за жильцами.

Тогда-то Саломея и поняла, что ну совершенно не нравится Елене.

– Она на смерть похожа, – сказал Олег, когда Елена вышла. А Тамара кивнула и ответила:

– Больше желающих не нашлось. Они думают, что дом проклят.

– А эта?

– А этой деньги нужны. У нее дочь болеет. И вообще, если что-то не нравится – сделай лучше.

В среду состоялись похороны, но состоялись вовне, в том мире, который был отделен от дома, а потому прошли они мимо Саломеи. Да и вряд ли бы Тамара и ее тихий, словно бы чувствовавший за собой вину, супруг обрадовались бы чужому присутствию. Они покинули дом рано, а вернулись поздно. Но все-таки вернулись, демонстрируя твердость намерений. Еще среда принесла тучи и ливень, затопивший сад. Потоки воды отмыли окна и горгулий, прочистили глотки водосточных труб и узкие колеи дорожек. На траве вода собиралась лужами и целыми озерцами, которые росли, грозя затопить дом. Дом не боялся. Он смотрел на людей и примерялся к ним, порой отзываясь на вопросы ласковым голубиным воркованием.

Саломея сама его слышала. Сначала далекое, а потом вдруг близкое, как если бы стая находилась совсем рядом – руку протяни. Саломея протягивала, касалась стены, прилипала к стене ухом и слушала, как топчутся голуби, переговариваются друг с другом, скрипят навощенными перьями.

– Кто? Кто? Кто? – повторяли хором и хором же отвечали: – Ты-ты-ты.

Голуби желали вернуть Саломею в состояние прежней безысходности, но веснушки прочно держали на плаву. До ноября оставалось два месяца.

И сдавшись, небо возвратило солнце. В четверг огромный шар его выкатился с востока и повис над крышей. К обеду исчезли лужи, а трава просохла, сделавшись жесткой, как волос. Но никто не удивился появлению садовника. Был он, пожалуй, еще более странен, чем Елена, хотя внешне являлся полной ее противоположностью – низенький и круглый, с мягким лицом, на котором застыло виноватое выражение, с синюшными губами и яркими, будто подкрашенными, глазами. Он часто моргал и постоянно скреб макушку, упрятанную под цветастой женской косынкой. Звался садовник Егорычем и время предпочитал проводить в саду, явно сторонясь дома.

Больше в четверг ничего-то и не произошло.

Пятница же началась с ссоры. Саломея не знала, что послужило причиной ее, но, разбуженная криком, выскочила из комнаты.

– Тварь! Тварь! – Тамара прижала Киру к стене и, впившись в плечи, толкала, вбивала в камень. – Тварь!

– Томочка, перестань! – Васька держался в стороне, поднявши руки, точно отстраняясь и от ссоры, и от супруги. – Томочка, пожалуйста…

– Тварь!

От толчков Кирина голова шаталась, и затылок встречался со стеной, издавая гулкий глухой звук.

– Убью…

– Томочка!

– Прекратите! – Саломею не услышали и не увидели. Тамарино лицо – белая маска с алыми губами и алыми же, кровяными глазами. Кирино – другая маска, невыразительная и безопасная.

Почему Кира не сопротивляется?

– Прекрати, – сказал Олег и, когда слова его не были услышаны, просто схватил Тамару за шиворот и рванул, отдирая от Киры. Затрещала ткань, но выдержала. Разжав руки, Тамара отступила. И продолжала пятиться, не сводя с Киры совершенно безумного взгляда.

– Она… она тварь! Хитрая тварь! – Тамара говорила не для тех, кто ее слышал, но сугубо для себя. – Хитрая, но глупая… хитрая, но…

– Томочка! – Васька кинулся к жене и попытался обнять, но та ловко увернулась от объятий, вновь оказавшись рядом с Кирой.

– Посмотри! Хорошенько посмотри! Ты ошиблась! Ты… она сказала, что я маму убила! Вась, она сказала, что это я… что она видела! Она врет!

– Конечно, врет, – поспешил согласиться Василий. – Пойдем, милая, тебе вредно нервничать.

– Они же сговорились! Вы оба сговорились! – Тамара ткнула пальцем в грудь Олега. – Ты на ней женишься и получаешь все! А мы… мы…

Рыданиям, прервавшим слова, Саломея не поверила. Зато внезапная бледность Киры была интересна. Пожалуй, столь же интересна, как внимание Елены, застывшей в тени. Видел ли ее кто-нибудь? А если видел, то заметил ли хищный взгляд и скрюченные, словно желающие вцепиться в кого-то, пальцы?

Елена исчезла столь же тихо, как появилась. На этом пятница закончилась. А в субботу Егорыч нашел клад.

Он впервые переступил порог дома и, застыв у косяка, крикнул:

– Эй… тут это… стало быть… того!

Голос разнесся по дому, достигнув крыши и пробудив всех обитателей. Первой появилась Тамара, спокойная, деловитая, будто бы и не было недавнего скандала и слез. Василий шел за ней, держась на приличном от жены расстоянии. Поссорились? Олег был хмур. Кира расстроена. Ее подруга – безразлична ко всему, кроме семечек и мальчишки.

Елена – как всегда, невидима.

– Я того… ну того, – Егорыч совсем растерялся. – Клад нашел. Гляньте, а?

Клад представлял собой металлический короб, запертый обыкновенным замком на дужке. Некогда короб сбросили в пруд, где он и лежал, обрастая тиной и ржавчиной, прячась под перинами из листьев. Но Егорычу вздумалось почистить пруд.

Или не сам он? Задание дали?

– Я того его. Ну воду. И тут это. Оно. Торчит. Ну я того и багром, багром. А ну как оно нужное? И вот того… – Он мямлил и кидал косые взгляды в сторону дома, как если бы опасался, что тот не одобрит подобного самоуправства. – А потом гляжу, что оно… ну оно такое от…

Егорыч почесал макушку.

– Молодец, – похвалил его Олег. Прочие молчали, смотрели на короб. Гадали.

Папа говорил, что главное в любом кладе – мечта. У каждого она своя, и, пока крышка заперта, мечта имеет шанс на жизнь. Эта крышка запертой держалась недолго. Тот же Егорыч подал лом, а мягкое, разъеденное ржой железо поддалось с одного удара. Заскрипели петли, и люди склонились над коробом, пытаясь увидеть, что внутри.

Саломея не шелохнулась. Она разглядывала лица, снова запоминая их оттенки. Ожидание. Растерянность. Недоумение. Разочарование. Синяя птица призрачного счастья упорхнула с ладони.

Чего они желали? Золота? Камней драгоценных, которые полыхнули бы волшебным светом? Предметов тайных, смысл которых сокрыт? Древностей, рожденных при сотворении мира человеческого?

Клад редко оправдывает истинные надежды.

– Это же… это же… – Тамара выхватила нечто грязное и неясной формы. – Что это?

– Понятия не имею, – сказал Олег. Присев на корточки, он копался в коробе прутиком. Звякало. – Похоже на… клавиатуру? И железо какое-то.

– Поздравляю, – Тамара швырнула осколок на траву. – У нас целая коробка железа и одна клавиатура.

Егорыч побагровел и залепетал что-то, оправдываясь. Но злились не на него – на себя за глупые мечтания, которым не суждено было исполниться.

– Если позволите, – Саломея присела у коробки. – Я бы занялась. Возможно, получится установить, откуда это родом…

…и понять, за какие такие грехи его – чем бы оно ни было – утопили в пруду.

Глава 2

Берега чужой души

Алешенька исчез в воскресенье. Он в последнее время стал совсем непослушным. Кирочку это беспокоило, впрочем, куда меньше, чем беспокоило собственное недавнее решение, злость Олега и страх, который за неделю прочно обжился в Кирочкином сердце. Сердцу было неудобно, и неудобство свое оно выражало покалыванием и судорожными переключениями ритма.

Но Кирочка держалась.